Уголь в мангале подернулся седым пеплом. Жар от него шел густой, плотный, обжигающий предплечья. Я перевернул шампур. Свинина зашипела, роняя капли жира на раскаленные камни. Дым пах розмарином и старой дачной привычкой — проводить выходные с отцом.
Скрипнула пружина на двери бани.
Я не стал оборачиваться. Смотрел на мясо, щипцы в руке нагрелись. Шаги по деревянному настилу были легкими, шлепанцы тихо хлопали по пяткам.
— Макс, у тебя полотенце не найдется? Мое совсем мокрое.
Голос прозвучал слишком близко. Прямо за правым плечом. Я скосил глаза.
Алина стояла на расстоянии вытянутой руки. На ней были только узкие плавки от купальника. Верхнюю часть она держала в руке, небрежно скомкав. Вторая рука прикрывала грудь, но ровно настолько, чтобы сделать вид, будто она пытается прикрыться. Капли воды стекали по ключицам.
Три года. Ровно три года я терпел этот театр абсурда.
Щипцы лязгнули о край мангала. Я отступил на шаг назад, глядя строго на сайдинг соседского дома.
— В доме, на диване, — ровным тоном ответил я.
— Ой, да ладно тебе отворачиваться, — она усмехнулась. Тихий, короткий смешок, от которого у меня свело затылок. — Я у себя дома. Как хочу, так и хожу. Мы же не чужие люди.
Она прошла мимо, задев бедром край пластикового стола. Я смотрел на тлеющие угли. В висках стучала кровь. Это был не первый раз. Пятый. Пятый раз за это лето она устраивала подобные «случайности». То наклонится за упавшим яблоком в коротком халате без белья, пока я чиню крыльцо. То выйдет из летнего душа, «забыв» застегнуть рубашку.
Каждый раз она делала это, когда отец уходил к соседу за инструментами или копался в дальнем конце участка.
Мой отец, Владимир, в свои пятьдесят восемь лет светился от счастья. После смерти мамы он долго сдавал, осунулся. А потом появилась Алина. Двадцать семь лет, администратор из стоматологии, куда он ходил ставить коронки. Она вернула ему молодость. Так он говорил.
А я стоял у мангала, слушая, как она поднимается по деревянным ступеням веранды, и чувствовал липкий, постыдный стыд. Не за нее. За себя. Потому что на долю секунды, когда она подошла, мой взгляд инстинктивно скользнул по влажной коже. Физиология, против которой не попрешь. И она это знала. Она видела эту микросекундную реакцию мужского тела и упивалась ею. А я после этого чувствовал себя грязным. Предателем памяти матери. Извращенцем, реагирующим на жену собственного отца. Но тогда я еще не знал настоящей причины её спектаклей.
Вечером мы сидели на той самой веранде.
В прошлом году я вложил четыреста тысяч рублей, чтобы перестелить здесь полы, поставить панорамные окна и купить хорошую плетеную мебель. Это была наша с отцом дача. Мы строили её вместе, когда я еще учился в школе. Каждое бревно, каждый гвоздь.
Отец нарезал помидоры, довольно жмурясь. Алина сидела напротив меня. На ней был объемный, толстой вязки свитер. Она поджала под себя ноги и пила чай, глядя на меня поверх кружки. Абсолютно невинный, домашний вид.
— Максимка у нас молодец, — отец сдвинул нарезанные помидоры в миску. — Шашлык — во! Всю неделю ждал.
— Да, Володя, — Алина улыбнулась, протянув руку и погладив отца по запястью. — Только вот Максиму, наверное, скучно с нами, стариками. Тебе бы девушку привезти, Макс. А то все один да один.
Я молча жевал мясо. Свинина казалась жесткой, как картон.
— А что, дело говорит, — подхватил отец. — Привози. Веранда большая, места всем хватит.
— Места хватит, — эхом отозвалась Алина. — Пока мы тут ремонт капитальный не затеяли. Я вот думаю, Володь, надо бы второй этаж переделать. Под детскую.
Отец замер с ножом в руке. Его лицо расплылось в такой широкой, беспомощной улыбке, что мне стало физически больно на него смотреть.
Я встал из-за стола.
— Пойду за фумигатором. Комары пошли.
— Он на втором этаже, в тумбочке, — бросил отец в спину.
Я поднялся по деревянной лестнице. Ступени тихо скрипели. На втором этаже пахло нагретым за день деревом и сушеной пижмой. Я подошел к тумбочке, открыл ящик. Фумигатора не было.
Снизу, с веранды, доносился приглушенный смех отца.
Я шагнул к окну, чтобы посмотреть, не оставили ли таблетки от комаров на подоконнике. Краем глаза заметил телефон Алины, лежащий на кровати. Экран светился. Видимо, она забыла заблокировать его, когда спускалась ужинать.
Я не собирался смотреть. Я не лезу в чужие телефоны. Но когда я потянулся, чтобы сдвинуть аппарат и взять лежащую под ним пластинку с таблетками, на ярком экране высветилось входящее сообщение в мессенджере.
Чат с контактом «Ритка».
Ритка: Ну что, сыночек еще не сбежал?
Алина: Терпит пока. Сегодня топлесс к нему подошла. У него аж глаза стеклянными стали. Думала, щипцами подавится.
Ритка: Хахаха. Осторожнее, а то кинется еще.
Алина: Да нужен он мне. Он правильный до тошноты. Ему стыдно так, что он скоро вообще сюда ездить перестанет. Не может он рядом со мной находиться. Месяц-два, и перестанет маячить. А то Володя все «дача Максима, дача Максима». Моя это будет дача. Дарственную он обещал на мой день рождения подписать.
Я убрал руку от телефона.
Пальцы онемели. В комнате было душно, но меня обдало холодом.
Так вот оно что. Никакого соблазнения. Никакой больной симпатии. Голый, прагматичный расчет. Она давила на самую уязвимую точку. На биологию и мораль. Она специально ставила меня в условия, где я, здоровый молодой мужик, должен был испытывать дискомфорт, смущение и стыд. Она делала мое пребывание здесь невыносимым, чтобы я сам отдалился от отца. Чтобы я перестал приезжать.
А я-то думал. Я сомневался в себе. Я грыз себя по ночам, думая: «Может, я сам виноват? Может, я как-то не так смотрю? Может, она не понимает, что делает, а я распускаю фантазии?»
Я закрыл глаза. Вдохнул запах сухой пижмы.
Я спускался по лестнице медленно. Каждый шаг отдавался в коленях тяжестью.
Отец стоял у раковины на кухне, спиной ко мне, и мыл шампуры. Вода шумно била в металлическую мойку. Алина стояла у холодильника, перекладывая остатки овощей в контейнер.
Я остановился в дверном проеме.
Она обернулась. Заметила мой взгляд. В её глазах на секунду мелькнуло торжество — она привыкла видеть меня смущенным, отводящим глаза. Она потянулась к верхней полке, специально вытягиваясь так, чтобы свитер задрался, обнажая полоску загорелой кожи на талии и край кружевного белья.
Она ждала моей реакции. Ждала, что я отвернусь, покраснею, буркну что-то невнятное и уйду.
Вместо этого я подошел ближе.
Старый советский холодильник «Бирюса» гудел ровно, как трансформаторная будка. Этот звук я помнил с детства. Он всегда успокаивал. Сейчас он казался оглушительным.
В нос ударил резкий запах уксуса и укропа — отец мариновал лук, банка стояла открытой на столе.
Я смотрел на подоконник за спиной Алины. Там лежала липкая лента от мух. К ней прилипла крупная, жирная оса. Она не двигалась, только полосатое брюшко тускло блестело в свете кухонной лампы. Желтое и черное. Желтое и черное.
Моя челюсть сжалась так сильно, что заныли зубы. Ногти впились в ладони. Я чувствовал фактуру своей жесткой, мозолистой кожи.
— Нашел фумигатор? — спросила она сладким голосом, опуская руки. Свитер скользнул вниз.
Я смотрел прямо ей в глаза. Не на талию. Не на шею. В зрачки.
— Нашел, — сказал я тихо. — И сообщение от Ритки тоже нашел.
Зеленые глаза Алины расширились. Торжество стерлось, как мел с мокрой доски. Кожа на её скулах мгновенно натянулась.
Холодильник щелкнул и затих. Тишина обрушилась на кухню. Только вода шумела в раковине, где отец тер металл губкой.
— Ты… ты читал мой телефон? — её голос дрогнул, но она тут же попыталась перейти в нападение. — Володя! Ты слышишь? Он лазает в моих вещах!
Отец выключил воду. Обернулся. С его рук капала пена.
— Что случилось? — он нахмурился, переводя взгляд с меня на нее.
Я не сводил глаз с мачехи.
— Ты переоценила себя, Алина, — сказал я. Мой голос звучал чужой, металлической нотой. — И недооценила меня. Мне не стыдно. Мне брезгливо.
— Володя! — она отшатнулась, прижав руки к груди. На её глазах моментально, как по щелчку выключателя, выступили слезы. — Он меня пугает! Он смотрел на меня там, у мангала, как больной! А теперь еще и телефон мой проверяет! Я не могу так больше!
Она закрыла лицо руками и всхлипнула. Идеально разыгранная истерика.
Отец шагнул ко мне. В его глазах было непонимание, смешанное с зарождающимся гневом.
— Макс. Что происходит? Зачем ты взял её телефон?
Я посмотрел на отца. На его седые волосы, на старую растянутую футболку, в которой он красил забор пять лет назад. На его руки в мыльной пене. Он смотрел на меня с ожиданием, но я видел, как он уже сделал выбор. Инстинктивно. Он сделал шаг к ней, загораживая её плечом.
— Пап, — я выдохнул. Воздух в легких казался тяжелым. — Спроси у нее про дарственную. И про то, как она планировала выжить меня отсюда, чтобы я перестал ездить.
Отец моргнул.
— Какую дарственную? Макс, ты что несешь? Ты перепил, что ли? Мы с Алиной говорили о том, чтобы переписать дачу… просто чтобы бумажной волокиты потом не было.
Я смотрел на него. Он знал. Он уже согласился на это.
— Володя, скажи ему уйти, — тихо проскулила Алина из-за его плеча. — Пожалуйста. Мне страшно.
В этот момент я понял всё.
Я мог бы рассказать ему детали. Мог бы описать, как она ходила передо мной полуголой. Мог бы вырвать её телефон и ткнуть его носом в этот чат. Но что бы это изменило?
Он бы не поверил, что она делает это специально. Он решил бы, что я действительно извращенец, который не дает прохода молодой жене отца и придумывает оправдания. А даже если бы поверил… Он бы простил её. Потому что страх одиночества в пятьдесят восемь лет сильнее любой правды.
Я проиграл не сегодня. Я проиграл в тот день, когда он привел её в этот дом.
Я развернулся и вышел в коридор.
Схватил с вешалки куртку, сунул ноги в кроссовки. За спиной стояла тишина. Никто не пошел за мной следом. Никто не попросил остановиться.
Я вышел на улицу. Воздух был холодным, ночным. Вдохнув его полной грудью, я почувствовал, как спадает напряжение, державшее меня в тисках последние три года.
Я подошел к своей машине. Открыл багажник, бросил туда спортивную сумку с вещами.
Четыреста тысяч на веранду. Сотни часов работы. Моё детство, зашитое в эти сосновые доски. Всё это осталось там, за деревянной дверью.
Я сел за руль. Завел двигатель. Фары выхватили из темноты кусты сирени, которые сажала еще мама.
Мне больше не нужно было опускать глаза. Не нужно было чувствовать вину за чужую грязь. Я потерял дачу. Я, возможно, потерял отца, который выбрал сладкую ложь вместо горькой правды.
Но я сохранил кое-что важное. Свое право не участвовать в этом цирке.
Я закрыл калитку. Тихо.
