Наташа умерла в среду. В восемь утра.
Я сидел в коридоре больницы на пластиковом стуле — том самом, на котором просидел всю ночь. Врач что-то говорил. Я смотрел на его халат. На кармане была маленькая синяя ручка с колпачком. Я смотрел на эту ручку и ничего не понимал.
Потом я позвонил Светлане.
— Я знаю, — сказала она. — Мне уже сообщили.
Голос был ровный. Как будто она ждала этого звонка.
Я хотел что-то сказать — про детей, про то, что надо вместе, что нам теперь держаться друг за друга. Слова не выходили. Трубка уже гудела.
Я познакомился с Наташей двадцать лет назад. Нам было по двадцать шесть. Светлана открыла дверь, посмотрела на меня — и улыбнулась вежливо. Так улыбаются человеку, которого не ждали, но выгнать неловко.
Потом было двадцать лет.
Двадцать лет я старался. Привозил цветы на восьмое марта. Чинил кран на даче в Красково. Отвозил Светлану на обследования — Наташа не водила. Семь лет подряд — каждый новый год за одним столом.
Светлана принимала всё это молча. Не благодарила и не отказывалась. Просто смотрела сквозь меня — как сквозь стекло, за которым стоит её дочь.
Наташа говорила: не обращай внимания, она такая со всеми. Я верил. Или делал вид что верю. Это удобнее — делать вид.
Но тогда, в коридоре больницы, с синей ручкой перед глазами, я ещё не знал, что самое трудное — впереди.
Похороны назначили на пятницу.
Светлана взяла всё в свои руки — я узнал об этом от Наташиной двоюродной сестры Лены. Та позвонила сама, голос осторожный: Иван, ты в курсе, что Светлана Андреевна уже договорилась с похоронным бюро? И с батюшкой тоже.
Я был в курсе. Частично. Она позвонила мне в четверг вечером — сообщить время и адрес церкви. Не спросить. Сообщить.
— Автобус в десять, — сказала она. — Приходи к девяти тридцать.
Я приготовил костюм. Тот, в котором был на Наташином дне рождения три года назад. Она тогда сказала: ты в нём красивый. Я долго стоял перед шкафом. Потом всё-таки надел.
Дети были у Светланы. Она забрала Мишу и Катю сразу — в тот же день, как Наташа попала в реанимацию. Сказала: детям не место рядом с этим. Я не спорил. Думал — временно. Думал — потом разберёмся.
Квартира без детей звучит иначе. Я этого не знал раньше.
Холодильник гудит. Капает кран в ванной — я всё собирался починить. Миша любит оставлять свет в коридоре. Теперь коридор тёмный.
Я вышел из дома в девять. До церкви двадцать минут пешком. Шёл и думал: вот сейчас приду — и мы все вместе. Горе большое, на двоих оно чуть меньше.
Может быть.
Светлана стояла у входа в церковь.
Рядом — сестра Наташи Оля, муж Оли, двоюродная тётка из Воронежа которую я видел дважды в жизни. Все смотрели на меня. Светлана — нет. Она смотрела куда-то за моё плечо.
— Иван, — сказала Оля тихо. — Хорошо, что пришёл.
Светлана не сказала ничего.
Я встал рядом с гробом. Наташа лежала в белом. Чужая какая-то — или это я стал чужим за эти дни, не знаю. Я смотрел на её руки. Руки были сложены не так, как она держала их при жизни. При жизни она всегда немного сжимала пальцы.
Из свечей тянуло воском. Батюшка читал негромко. За окном шёл дождь.
Люди подходили — прощались. Наташины коллеги с работы, соседка Зинаида Павловна, школьная подруга которую я не видел лет восемь. Все говорили со мной. Светлана держалась отдельно.
Я подошёл к ней сам.
— Светлана Андреевна, — сказал я. — Нам нужно поговорить о детях. Сегодня или завтра — как вам удобно.
Она наконец посмотрела на меня. Прямо.
— После, — сказала она коротко. И отвернулась.
Я ждал. Стоял, прощался с людьми, принимал соболезнования. Внутри было что-то тупое и тяжёлое — не острая боль, а именно тупое. Как будто долго несёшь что-то и уже не чувствуешь рук.
Я смотрел на то, как Светлана принимает людей. Как она кивает, как прижимает к себе тётку из Воронежа. Она умела это — принимать скорбь. Умела быть центром чужого горя.
Наташа иногда говорила: мама всегда знает как надо. Говорила без иронии. Это было её правдой.
И тут я подумал — может, она и правда не умеет иначе. Может, она не жестокая — она просто не знает, куда меня поставить в этой картине. Двадцать лет я был фоном. Теперь фона нет — и она не понимает что с этим делать.
Я почти убедил себя.
Потом я услышал.
Светлана стояла в двух шагах от меня — у левого края гроба. Рядом с ней — тётка из Воронежа. Они говорили тихо. Я не собирался слушать.
— Он уже спрашивал про детей, — сказал голос тётки.
— Знаю, — сказала Светлана. — Она принадлежала нам. А он так и остался чужим.
Голос — ровный. Не злой. Просто факт.
Тётка промолчала. Батюшка читал дальше. Свечи горели.
Я стоял и смотрела на Наташины руки.
Сложены не так. Пальцы не сжаты.
Я подумал: она бы не захотела этого слышать. Она всегда верила, что я для мамы стал своим. Или делала вид что верит. Как и я.
Нас обоих устраивало — делать вид.
После отпевания — автобус, кладбище.
Я ехал молча. Миша сидел рядом со Светланой — через три ряда от меня. Катя спала у неё на плече. Миша посмотрела на меня один раз — серьёзно, по-взрослому, четырнадцать лет. Я кивнул ему. Он отвернулся.
На кладбище шёл дождь. Мелкий, противный, осенний.
Земля была тёмная. Мокрая. Чужая лопата.
Я стоял и думал о странном. О том, что надо было давно починить кран в ванной. О том, что Наташа собиралась купить новые шторы в спальню — мы смотрели каталог в июле. Светло-серые, она говорила, что хочет светло-серые.
Я так и не купил шторы.
Народ расходился. Светлана позвала всех на поминки — к себе домой, на Профсоюзную. Я слышал адрес. Я не был приглашён.
Я сам подошёл.
— Светлана Андреевна.
Она обернулась. Рядом с ней стояла Оля — смотрела в землю.
— Вас сюда не звали, — сказала Светлана тихо. Без злости. Как будто объясняла очевидное. — Это семья.
Дождь шёл. Где-то за деревьями — ворона.
Я хотел сказать: я двадцать лет был её семьёй. Я отец её детей. Я хотел сказать много всего.
Я не сказал ничего.
Только посмотрел на Мишу. Миша смотрел на меня.
Я достал телефон. Написал ему прямо здесь, стоя в десяти шагах:
«Миш, я люблю тебя и Катю. Позвони когда сможешь. Я буду ждать».
Он прочитал сразу. Я видел — он держал телефон в руке.
Он не ответил. Светлана взяла его за плечо и повернула к автобусу.
Я остался стоять.
Дождь. Ворона. Тёмная земля.
Я вернулся домой в три.
Квартира встретила тишиной и светом — я оставил свет в прихожей. Снял костюм. Повесил в шкаф. Закрыл дверь шкафа.
Сел на кухне.
Кран капал. Я встал, затянул покрепче. Стало тише.
Я думал о том, что Светлана, наверное, права — по своей логике. Она потеряла дочь. Горе ищет виноватых, ищет того, от кого можно оттолкнуться. Я был удобным — от меня можно оттолкнуться. Я понимал это.
Понимал — и всё равно стоял на том кладбище как чужой.
Семь лет я привозил цветы. Чинил краны. Сидел за столом. Улыбался. Думал — вот ещё чуть-чуть, и она скажет: Иван, хорошо, что ты есть. Не сказала. Не скажет теперь уже никогда — потому что нет Наташи, которая была мостом между нами.
Я открыл телефон. Миша не ответил.
Катя не знает ещё как пользоваться телефоном — ей десять.
Я написал Светлане. Коротко:
«Светлана Андреевна, я хочу видеть детей. Это не просьба — это их право и моё. Позвоните когда будете готовы».
Отправил. Телефон положил экраном вниз.
За окном темнело. Осень в Москве темнеет рано — в пять уже ночь.
Прощай, Наташ. Прости что не починил кран раньше.
Он поступил правильно — ушёл молча? Или надо было сказать всё вслух — прямо там, у могилы?
