Букет стоил восемьсот рублей.
Я выбирал долго — белые хризантемы или розы. Взял розы. Тёмно-красные, длинные.
Флорист завернула их в крафт, перевязала лентой. Я нёс их через весь центр,
чувствуя себя немного нелепо — сорокачетырёхлетний мужик с букетом в три часа дня.
Светлана работала в той компании уже семь лет. Отдел маркетинга, пятый этаж,
окна на сквер. Я знал это здание — привозил её сюда в самые первые месяцы,
когда она только устроилась. Тогда мы ещё гуляли после её работы, ели мороженое
на набережной, смеялись над чем-то, что сейчас уже не вспомнить.
Сегодня ей исполнялось сорок один. Я хотел сделать сюрприз — приехать,
забрать с работы, отвезти в ресторан. Витя, наш сын, уже знал. Мы
договорились: он сидит у бабушки, мы ужинаем вдвоём. Как пятнадцать лет назад.
Я вошёл в стеклянные двери. На проходной был охранник — немолодой,
в синей форме. Перед ним топтались двое курьеров с коробками.
— Мне к Светлане Андреевне, — сказал я, когда подошла моя очередь.
— Отдел маркетинга, пятый этаж. Я муж.
Охранник посмотрел в экран. Потом ещё раз. Потом на меня.
— Светлана Андреевна у нас не работает.
Я не сразу понял.
— Может, она на больничном? Или в командировке?
— Нет. — Он снова посмотрел в экран, как будто проверяя себя. —
Уволилась. Примерно месяц назад.
За моей спиной кто-то кашлянул. Один из курьеров переступил с ноги на ногу.
Девушка в пальто, которая шла к турникету, замедлила шаг.
Букет в руках стал очень тяжёлым.
Я стоял посреди проходной с тёмно-красными розами и не мог сдвинуться.
Охранник смотрел на меня спокойно. Он видал и не такое.
— Спасибо, — сказал я наконец.
И вышел.
На улице было холодно. Апрель, но ветер с реки пробирал насквозь.
Я сел в машину. Положил букет на пассажирское сиденье.
Розы легли аккуратно, лентой вверх. Флорист постаралась.
Я не ехал. Просто сидел и смотрел на капот.
Месяц.
Каждое утро она одевалась. Завтракала — иногда вместе со мной,
иногда раньше, говорила «не жди, я выхожу». Брала сумку. Уходила.
Возвращалась в шесть, в половину седьмого. «Как день?» — «Нормально,
устала». Ужин. Телевизор. Сон.
Месяц. Тридцать дней. Может, тридцать один.
Я вытащил телефон. Нашёл переписку за последние недели.
Перематывал вверх медленно.
Не жди с ужином, задержусь.
Отправлено 19:04, 14 апреля.
Буду поздно, совещание.
Отправлено 20:11, 9 апреля.
Устала. Уже еду.
Отправлено 18:47, 3 апреля.
Я закрыл телефон.
Совещание. Задержусь. Устала.
Всё это время она куда-то уходила. Каждый день. Куда —
я не знал. Не спрашивал. Зачем спрашивать, если и так понятно?
Только теперь было непонятно ничего.
Я завёл машину. Надо было ехать домой. Ждать.
Она пришла в семь.
Я сидел на кухне. Букет стоял в вазе — я поставил его, когда приехал.
Не знал зачем. Может, хотел, чтобы она увидела сразу. Может, просто
не знал куда деть восемьсот рублей в крафт-бумаге.
Звук ключа в замке. Шаги в прихожей. Пауза — она увидела мои ботинки.
— Коля? — позвала она. — Ты рано.
— Да, — сказал я.
Она вошла в кухню. Увидела букет. Остановилась.
Тишина была долгой.
Я смотрел на неё. Она — на розы. Потом на меня.
Что-то в её лице изменилось — не сразу, медленно. Как будто она
считала что-то в голове. Прикидывала.
— Ты был на работе, — сказала она. Не вопрос — утверждение.
— Приехал с сюрпризом. Хотел забрать тебя на ужин. День рождения всё-таки.
Она не ответила.
— Охранник сказал, — продолжил я, — что ты уволилась месяц назад.
Она поставила сумку на стул. Аккуратно. Села напротив.
— Я хотела сказать.
— Месяц, Света.
— Я знаю.
— Месяц ты каждое утро уходила. Возвращалась. Говорила про совещания.
Про усталость. Я не спрашивал — думал, и так понятно. Работа, всё нормально.
Она молчала. Смотрела на стол.
— Я не знала как сказать.
— Это не объяснение.
— Нет, — согласилась она тихо. — Не объяснение.
Я встал. Налил воды. Выпил стакан стоя, глядя в окно.
Во дворе мальчишка гонял мяч — один, без компании.
Бил об стену и ловил. Снова и снова.
— Куда ты ходила? — спросил я, не оборачиваясь.
Пауза.
— К Денису.
Я не сразу понял. А потом понял.
Денис. Она упоминала это имя — месяца три назад, что ли.
«Коллега, помогает с проектом». Я не запомнил. Зачем запоминать?
— Давно?
— С января.
Январь. Февраль. Март. Апрель.
Четыре месяца я жил с человеком, который каждое утро
уходил к другому. А я варил кашу. Отвозил Витю к бабушке.
Жаловался на пробки. Спрашивал: «Как день?» Слышал: «Нормально».
Я сел обратно.
Надо было что-то сказать. Кричать. Ударить кулаком по столу.
Заплакать, в конце концов.
Я сидел и смотрел на букет.
Флорист так старательно завернула их. Лента, крафт-бумага.
Восемьсот рублей. Я выбирал — хризантемы или розы.
— Коля, — начала она.
— Не надо, — сказал я.
Встал. Взял куртку. Телефон.
— Ты куда?
— Не знаю ещё.
Уже в прихожей набрал номер. Не её — другой. Адвокат,
с которым работали по фирме года три назад. Трубку взяли сразу.
— Андрей Сергеевич, добрый вечер. Есть минута?
Мне нужна консультация. По семейному.
Вышел, не дождавшись её голоса из кухни.
Витя узнал через две недели.
Я сам сказал — коротко, без деталей. «Мы с мамой расходимся».
Он кивнул. Спросил: «Из-за чего?» Я не ответил сразу.
Потом сказал: «Так получилось».
Он снова кивнул. Ушёл к себе.
Я стоял в коридоре и думал: правильно ли я сделал, что не объяснил?
Может, надо было — прямо, честно, по-взрослому?
Ему четырнадцать. Почти взрослый.
Но я не нашёл слов. И сейчас не нахожу.
Розы простояли в вазе четыре дня. Потом завяли.
Я выбросил их сам — она к тому времени уже перевезла часть вещей.
Восемьсот рублей, крафт-бумага, тёмно-красные лепестки в мусорном ведре.
Пятнадцать лет.
И вот так.
Адвокат сказал: при наличии сына — суд минимум три месяца.
Имущество пополам. Ипотека закрыта, но квартира — совместная.
«Вы готовы?» — спросил он.
Я сказал: готов.
Не знаю, правда ли это. Иногда думаю — нет.
Иногда думаю: я сам не замечал. Видел — и не смотрел.
Она уходила — а я варил кашу и не спрашивал.
Это моя вина тоже. Часть её.
Но сказать «нормально» тридцать раз подряд, когда ничего не нормально —
это уже не молчание. Это другое.
Витя теперь живёт со мной. Она не возражала — неожиданно.
Утром я встаю раньше него, варю овсянку. Он ест молча.
Иногда говорим о чём-то — о школе, о футболе.
Это не то, что я планировал в сорок четыре.
Но это — моя жизнь. Пока такая.
А вы бы промолчали — или спросили бы сразу?
