— Поставь контейнеры на третью полку, там прохладнее, — Галина Ильинична даже не обернулась от плиты, когда я вошла на тесную кухню.
Я аккуратно сгрузила три пластиковых лотка с домашними котлетами и наваристым борщом. Крышка одного из них чуть треснула сбоку, пока я везла пакеты из «Пятёрочки» в переполненной электричке. Пятнадцать лет я ездила сюда каждые выходные. Пятнадцать лет привозила продукты, мыла полы, оплачивала квитанции, стараясь заслужить один-единственный одобрительный кивок.
Я сняла пальто, повесила его на хлипкий крючок у двери. В прихожей пахло старой обувью и сыростью от непросохшего зонта. Моя зарплата в Москве составляла восемьдесят пять тысяч рублей. Сорок пять я отдавала за аренду чужой однушки в спальном районе, на оставшиеся — пыталась выжить и вытянуть мамину бесконечную дачную стройку. Четыре раза за последние пять лет я сдавала билеты в отпуск. То протекала труба, то нужен был новый забор, то Галина Ильинична жаловалась на давление и требовала постоянного ухода.
— Руки вымой, прежде чем за стол садиться, — бросила она, перекладывая полотенце с крючка на батарею.
Я молча открыла кран. Ледяная вода обожгла пальцы — горячую опять отключили, а бойлер мама включать запрещала ради экономии. Моей экономии, потому что счета оплачивала я. Я вытерла руки о жёсткое вафельное полотенце и сунула пустые пакеты в узкую щель между холодильником и стеной. Мой собственный телефон тихо завибрировал в кармане джинсов, но я не стала его доставать.
— Олечка, ты садись, чайник только вскипел. Я тебе шарлотку с яблоками испекла, твою любимую, — сказала мама, когда я опустилась на табуретку.
В её голосе вдруг прорезалась та редкая, почти забытая теплота, от которой у меня внутри предательски расслаблялись мышцы шеи. Она поставила передо мной кружку с отбитым краем и тарелку с пышным пирогом. Шарлотка действительно пахла корицей и домом — тем самым домом, которого у меня никогда толком не было.
— Спасибо, мам.
Она села напротив, подперев щёку рукой с проступающими венами.
— Я там бригаду нашла, — буднично начала она, помешивая чай ложечкой. Звон металла о стекло резал слух. — Те четыреста тысяч, что ты перевела на прошлой неделе… В общем, я им аванс дала. Обещают к маю крышу перекрыть полностью. А то старый шифер совсем никуда.
Я кивнула, отламывая вилкой кусок пирога. Эти четыреста тысяч я копила три года. Откладывала с каждой премии, отказывала себе в зимних сапогах, ходила в осенних ботинках до декабря. Всё ради этой дачи, на которую я даже не ездила — там распоряжался мой старший брат Никита. Он привозил туда друзей, жарил шашлыки, а когда нужно было копать грядки или чинить крыльцо — у него внезапно находились срочные дела.
— Хорошо, — ответила я, проглатывая сладкое тесто, которое вдруг показалось сухим. — Главное, чтобы не текло больше.
Мама удовлетворённо кивнула и поднялась.
— Пойду на лоджию, бельё сниму, пока не отсырело, — она запахнула кофту и вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь.
Я осталась одна в тишине, нарушаемой только тиканьем настенных часов в виде сковородки.
Мамин смартфон лежал на обеденном столе, прямо возле сахарницы. Экран был тёмным, но через секунду он ярко вспыхнул. Я не собиралась читать чужие сообщения. Просто аппарат лежал под таким углом, что крупный шрифт уведомления сам бросился в глаза.
«Мам, спасибо за 400 штук. Долг закрыл, тачку из ремонта забрал. Целую.»
Отправитель: Никитушка.
Я перестала жевать. Кусок шарлотки встал поперёк горла, царапая пищевод. Я медленно протянула руку и коснулась экрана, чтобы он не погас. Текст остался прежним. Никакой бригады. Никакой крыши. Четыреста тысяч рублей, мои бессонные ночи, мои стоптанные зимние ботинки, мои отменённые билеты на море — всё ушло на то, чтобы тридцатидвухлетний мужик расплатился с долгами и забрал машину из сервиса.
Внутри что-то глухо надломилось. Я попыталась найти оправдание. Может, это другие деньги? Может, у неё были свои сбережения? Но я знала её пенсию до копейки. Знала, что она занимает у соседки до двадцатого числа.
Я встала. Взяла со столешницы влажную жёлтую губку и начала методично вытирать и без того чистую клеёнку. Я тёрла одно и то же пятнышко, нажимая всё сильнее, пока из губки не потекла серая мыльная вода прямо на пол. Мне было стыдно. Стыдно признаться самой себе, что я пятнадцать лет покупала любовь женщины, которой была нужна только как банкомат для её любимого сына. Я боялась, что если перестану платить — стану окончательно чужой.
Дверь лоджии скрипнула. Мама вошла, неся охапку пахнущего морозом белья.
Запах застоявшейся воды и хозяйственного мыла от губки резко ударил в нос. Я стояла у раковины, чувствуя, как мелко дрожат икроножные мышцы.
Гудение старого холодильника «Бирюса» заполняло всю кухню, казалось, оно вибрирует прямо внутри черепа.
На столешнице, прямо возле маминой кружки, лежала крошка от печенья. Формой она напоминала запятую. Я смотрела на эту крошку, не моргая, высчитывая расстояние от неё до края стола. Примерно четыре сантиметра.
Онемели кончики пальцев на левой руке. Холод от мокрой раковины пробирался сквозь тонкую ткань водолазки, сковывая плечи.
Шероховатая поверхность клеёнки с рисунком блёклых подсолнухов неприятно царапала кожу, когда я опиралась на стол.
Где-то на периферии сознания мелькнула нелепая мысль: «Завтра нужно сдать квартальный отчёт до обеда, иначе лишат премии».
— Ты отдала мои деньги на крышу Никите? — мой голос прозвучал плоско, словно принадлежал чужому человеку.
Мама бросила бельё на табуретку. Её лицо мгновенно затвердело, морщины у губ стали глубже.
— Ему нужнее, Оля, — отчеканила она, глядя мне прямо в глаза. Ни капли вины. — У него кредиты, он мальчик, не рассчитал. Ему семью кормить.
— А я? Я копила их три года.
— Ты сильная, — она раздражённо махнула рукой, словно отгоняя муху. — У тебя зарплата хорошая, в Москве живёшь. А он пропадёт.
— Значит, крыши не будет?
— Не будет. И вообще, — она выпрямила спину, принимая позу обвинителя. — Квартиру я перепишу на брата. У тебя детей нет, тебе не нужно. А ему расширяться пора.
Она даже не отвела взгляд. Ни разу.
— Понятно, — сказала я.
Я разжала пальцы. Влажная жёлтая губка с чавкающим звуком упала в раковину.
Я ехала в электричке обратно в Москву. Вагон покачивался на стрелках, за грязным стеклом мелькали голые весенние деревья. Достав телефон, я открыла банковское приложение. Палец сам привычно потянулся к разделу «Автоплатежи». ЖКХ мамина квартира. Электричество дача. Интернет Никита (он оформил договор на мой номер пять лет назад). Я нажимала кнопку «Удалить» три раза подряд. Экран мигал, подтверждая отмену.
Затем я зашла в раздел переводов и заблокировала исходящие на её номер. Оставшиеся двадцать тысяч до зарплаты перевела на закрытый накопительный счёт, с которого нельзя снять деньги в один клик.
На следующий день я не ответила на четыре пропущенных вызова. Через неделю пришло сухое сообщение из МФЦ — Галина Ильинична действительно начала процесс оформления дарственной на квартиру. Никита получил всё. Я не потеряла ничего, кроме иллюзии, что однажды меня полюбят просто так, а не за оплаченные счета.
Вечером я разбирала зимние вещи. На дне коробки лежал запасной ключ от её квартиры — тяжёлый, с массивной пластиковой головкой. Я долго смотрела на его зубцы, впивающиеся в ладонь. Оставлять его себе не было смысла. Выбрасывать в мусоропровод — тоже. Я просто положила его в дальний ящик комода, к старым батарейкам и скрепкам.
Пятнадцать лет ожидания чуда. Пустой банковский счёт. Больше долгов нет.
