Алена молча открыла дверцу старого шкафа-купе в детской. Вытащила с нижней полки зеленый рюкзак — тот самый, с человеком-пауком, с которым мы еще на прошлой неделе ездили в поликлинику к лору. Ее пальцы с длинными, идеальными бордовыми ногтями быстро расстегнули тугую молнию. Она начала сбрасывать туда лего. Детали стучали о дно глухо, потом все звонче и быстрее. Красные, желтые, синие пластиковые кубики летели вперемешку с машинками.
Рома, в одном носке и растрепанный после дневного сна, стоял у дверного косяка и непонимающе смотрел на ее руки.
— Собирай остальные игрушки, Ром, — скомандовала Алена, не оборачиваясь. — Мы переезжаем.
Я стояла посреди комнаты, крепко прижимая к груди чистое махровое полотенце, которое только что сняла с сушилки в ванной.
Восемь лет этот ребенок просыпался в моей квартире. Восемь лет я варила ему по утрам овсянку на молоке пополам с водой, потому что от цельного его всегда сыпало, сидела на бесконечных больничных и учила с ним буквы. Алена тогда только начинала строить бизнес — арендовала крошечный павильон, торговала вечерними платьями на окраине. Ей было не до каш, не до аллергий и не до поделок из шишек для детского сада.
— Куда переезжаем? — тихо спросил Рома, шмыгнув носом.
— Домой, — отрезала она, заталкивая в рюкзак его спортивную форму.
Я сделала шаг вперед. Полотенце в руках казалось свинцовым. В голове билась только одна мысль: сегодня же вторник, у него завтра контрольная по математике, рабочие тетради разложены на моем письменном столе.
Я машинально сунула правую руку в карман своего домашнего фартука. Пальцы нащупали жесткие края маленького пластикового динозавра, которого Рома просил подержать, пока мыл руки перед обедом. Этот динозавр до сих пор лежит в моем кармане.
Еще в прошлую пятницу ничего не предвещало беды. Мы сидели на нашей тесной кухне, я только-только налила в тарелки свежий борщ. Густой, со сметаной, как Ромка любит. Алена заехала после работы — веселая, раскрасневшаяся, с тяжелыми пакетами из «Пятерочки».
Она выложила на стол йогурты, мандарины и большой торт.
— Мам, нарезай торт, у нас сегодня праздник, — сказала она, стягивая пальто. — И себе наливай чай. Я закрыла последнюю кредитку за товар. Выручка в магазине за этот месяц бьет рекорды.
Она крепко обняла Ромку, поцеловала меня в щеку. Это был нормальный, теплый человеческий вечер. В такие моменты мне казалось, что мы — настоящая, крепкая семья. Что все мои бессонные ночи и жертвы были совершенно не зря.
За эти годы я четыре раза отменяла свою льготную путевку в санаторий, потому что у Алены то начинался сезон распродаж, то инвентаризация, то срочная закупка, и Рому физически оставить было не с кем. Я не жаловалась. Я видела, как она устает, как бьется за каждую копейку для своего магазина. Примерно полтора миллиона рублей ушло с моей карты за эти годы на его платных стоматологов, ортопедическую обувь, зимние комбинезоны и репетиторов. Свою зарплату администратора из МФЦ я почти целиком переводила на кружки и секции внука, пока дочь копила на первоначальный взнос за свою идеальную новостройку. И мне казалось, что мы делаем одно большое, общее дело.
Но сегодня, когда она переступила порог с пустыми коробками из строительного магазина, ее лицо было другим. Жестким. Чужим.
Мы вышли из детской на кухню, оставив Рому переодеваться. Я плотно прикрыла за собой дверь.
— Алена, что происходит? Посреди учебного года? — я старалась говорить тихо, но голос предательски дрожал. — У него секция плавания здесь, школа в соседнем дворе.
Она прислонилась к раковине и скрестила руки на груди.
— Я купила трешку, мам. Ремонт закончен. Я забираю сына к себе.
— Но он же привык здесь! Как ты будешь успевать? Ты работаешь в бутике до девяти вечера!
Она посмотрела на меня тяжело, исподлобья.
— Я найму няню. Мам, хватит.
— Какую няню? Чужую женщину к ребенку? — я шагнула к ней. — Я же здесь! Я здорова, я могу провожать…
— Ты просто привыкла им управлять, — перебила она, чеканя каждое слово. — Удобно, да? Я пахала в своем магазине, чтобы нас всех обеспечить, а ты играла в идеальную мать. Ты всем соседям рассказываешь, как тянешь бедного брошенного мальчика. А я — плохая дочь-кукушка. Все, спектакль окончен. Я мать. И я хочу жить со своим сыном сама. Без твоего вечного контроля.
Слова ударили наотмашь. Я замерла. Внутри стало пусто и холодно.
Может, я правда перегнула палку? Может, не надо было вчера отчитывать ее при Роме за то, что она в очередной раз привезла ему чипсы вместо нормального ужина? Я ведь постоянно ее поправляла. Учила, как надо. В глубине души я панически боялась стать ненужной, боялась звенящей пустоты в этой квартире, поэтому намертво вцепилась в статус главной женщины в жизни внука. Это было стыдно признать даже себе, но без него я просто не знала, зачем мне просыпаться по утрам.
Я схватила с края раковины влажную поролоновую губку и начала с силой тереть конфорку плиты. Плита была идеально чистой. Я терла ее так, что скрипел металл.
Через двадцать минут они стояли в узком коридоре нашей хрущевки.
Алена накинула на Рому синюю куртку и застегнула молнию под самый подбородок. Я стояла, прислонившись спиной к стене, не в силах пошевелиться.
В воздухе густо висел сладковатый, удушливый запах ее дорогих духов с тяжелыми нотами ванили и пачули. Этот запах полностью перебивал привычный аромат квартиры.
С кухни доносилось монотонное, дребезжащее гудение старого холодильника. Он всегда так надрывно гудел перед тем, как отключиться.
Я смотрела вниз. На левом кроссовке Ромы развязался черный шнурок. Он длинной змеей лежал на грязном резиновом коврике у двери. Я завязывала ему эти шнурки сегодня утром, перед школой, двойным прочным узлом.
Спиной я чувствовала ледяной сквозняк, тянувший из приоткрытой входной двери. От этого пронизывающего холода у меня медленно сводило лопатки, а пальцы на руках совершенно онемели.
Я вцепилась в стену. Ногти царапали отставший край старых бумажных обоев у косяка. Поверхность была шершавой, с выпуклым цветочным рисунком, каждую линию которого я знала наизусть.
Надо не забыть достать фарш на котлеты из морозилки, — вдруг пронеслось в голове совершенно неуместно и четко.
— Рюкзак взял? — спросила Алена, проверяя карманы своей кожаной куртки.
— Да, — буркнул Рома. Он избегал смотреть на меня. Дети всегда безошибочно чувствуют, когда взрослым больно, и прячут глаза.
— Мы поедем, — Алена взяла его за руку. — Я позвоню на выходных. Может быть.
Она не сказала «спасибо». Ни за восемь лет, ни за сегодня.
— Он в пятницу на плавание, — глухо произнесла я, продолжая смотреть на развязанный шнурок.
— Я сама разберусь с его расписанием, — отрезала она.
— Баба, пока, — едва слышно произнес Рома.
Дверь захлопнулась с тяжелым металлическим щелчком.
Я осталась стоять в коридоре. Тишина обрушилась на квартиру так резко, что заложило уши. Больше не работал телевизор в детской, не стучали мелкие детальки конструктора по паркету, не хлопала дверца шкафа.
Ноги сами понесли меня в гостиную. Я села на край разобранного дивана. Достала из кармана телефон. Экран мигнул, показывая время — половина седьмого вечера. Я открыла мобильное приложение банка. Авторизовалась. Перешла в раздел регулярных платежей.
В списке значились две строчки: «Бассейн Дельфин — абонемент» и «Английский шаг за шагом». Мои деньги, которые исправно списывались каждый месяц первого числа. Я нажала на первую строчку. Выбрала пункт «Отменить автоплатеж». Подтвердила. То же самое механически сделала со второй. Экран погас.
Стало легче. И невыносимо страшно — одновременно. Словно я своими руками перерезала последнюю невидимую нить, которая делала меня кем-то важным. Я больше не главная. Я просто удобная женщина из прошлого, которой, возможно, разрешат видеться с внуком по большим праздникам. Если новая няня будет занята.
Вечером я зашла на кухню. По привычке налила в заварочный чайник кипяток. Протянула руку к сушилке и достала вторую кружку — маленькую, с красной ручкой и нарисованным трактором. Поставила ее на клеенку напротив себя. Долго смотрела на нее в полутьме.
Счет закрыт. Только пустая кружка на столе. Больше автоплатежей не будет.
