Папа умер в среду. В четверг я узнал про завещание.
Не от нотариуса. Не от брата. От соседки тёти Нины, которая живёт
напротив уже сорок лет и видит всё что происходит через дорогу.
Она позвонила утром. Голос был виноватый.
— *Серёжа, ты прости. Я думала, ты знаешь. Вова говорил,
что вы всё обсудили.*
Я поблагодарил её. Положил трубку. Сел на кухне и не мог встать
минут двадцать.
За окном шёл дождь. Обычный октябрьский дождь.
Тринадцать лет я ездил к отцу. Сначала раз в неделю — потом
чаще, когда он начал болеть. Последние два года — почти каждый день.
Возил в больницу, сидел в очередях в поликлинике, оформлял льготы в МФЦ,
покупал лекарства, ночевал у него когда было совсем плохо.
Владимир приехал в сентябре. Сказал: на неделю, проведать.
Я обрадовался. Думал — наконец-то. Думал — хоть немного не один.
Нотариуса я не видел. Не знал что он был.
───⊰✫⊱───
Отец лежал в больнице с августа. Третий инсульт. Левая рука не работала,
говорил с трудом — но всё понимал. Глаза были живые.
Я приходил каждый день после работы. Приносил еду — больничную он не ел.
Домашний суп в термосе, котлеты, творог. Сидел, читал ему вслух газету —
он любил «Аргументы и факты». Иногда просто молчали.
Когда приехал Вова, отец оживился. Это было видно сразу.
Младший сын. Любимый — хотя вслух никто никогда этого не говорил.
Владимир умел быть лёгким. Шутил, рассказывал что-то, привёз дорогой
коньяк — отец только понюхал, но улыбнулся.
Я смотрел на них и думал: хорошо. Пусть побудут вдвоём.
Три дня я не приходил. Давал им время.
На четвёртый день позвонил брату — узнать как папа.
— Нормально, — сказал Вова коротко. — *Мы тут разговариваем.
Ты не езди пока, он устаёт.*
Я не поехал. Думал — брат знает лучше.
Я не ездил пять дней. Пять дней из семи, что Вова был рядом с отцом.
На шестой день позвонил отец — сам, с трудом, но позвонил.
Сказал: приезжай. Голос был тихий. Другой.
───⊰✫⊱───
Отец лежал у окна. За окном был больничный двор — серые деревья,
скамейка, голубятня на краю крыши. Я смотрел на эту голубятню
каждый раз когда сидел здесь. Она никуда не делась.
Владимир сидел у кровати. Когда я вошёл, встал.
— Серёга. Хорошо, что приехал.
Обнял. По-братски. Как будто ничего не было.
Я пожал руку, сел. Отец смотрел в потолок. Потом повернул голову ко мне.
Глаза были усталые — но не виноватые. Просто усталые.
— Серёжа, — сказал он медленно, — ты знаешь, что я сделал.
Это был не вопрос.
Я кивнул. Не знал — но кивнул. Не хотел, чтобы он объяснял это
с трудом, по слогам, глядя в потолок.
— Не сердись на Вову, — добавил отец.
Владимир вышел в коридор. Мы остались вдвоём.
Отец молчал. Я тоже. В палате работал телевизор на тумбочке —
кто-то из соседей по палате смотрел новости. Диктор говорил
что-то про погоду. Синоптики обещали заморозки.
— Ты всегда был рядом, — сказал отец наконец. — *Но Вова попросил.
А ты — нет. Я думал, тебе не надо.*
Я смотрел на его руки. Левая лежала поверх одеяла — неподвижная,
чужая. Правой он чуть сжал край простыни.
Тринадцать лет. И он думал, что мне не надо.
Я хотел что-то сказать. Объяснить. Спросить: а почему ты сам
не спросил? Почему нужно было просить? Почему тот, кто рядом,
должен ещё и вслух говорить об этом — у твоей больничной кровати,
пока ты едва можешь держать ложку?
Не сказал.
Может, он был прав. Может, я действительно должен был сказать.
Прямо, без обиняков — папа, я рядом, и я хочу чтобы это
что-то значило. Вова умеет говорить такие вещи. Я — нет.
Никогда не умел. И вот оно.
— Хорошо, папа, — сказал я. — Всё хорошо.
Он прикрыл глаза. Дышал ровно.
Я просидел ещё час. Потом встал, поправил одеяло, вышел.
Владимир ждал в коридоре. Стоял у окна, смотрел во двор.
— Серёг, ты пойми…
— Всё нормально, — сказал я.
И пошёл к лифту.
───⊰✫⊱───
Папа умер через восемнадцать дней. Я был рядом.
Владимира не было — он уехал обратно через день после того разговора.
Сказал: работа, не могу. Обещал прилететь если что.
Прилетел уже на похороны.
На поминках сидели родственники, соседи, папины друзья — те кто ещё
остались. Тётя Нина принесла пироги. Двоюродная сестра Лена плакала
в углу. Владимир сидел во главе стола — спокойный, собранный,
говорил тост про отца. Правильные слова. Красивые.
Я слушал и думал про левый шнурок на его ботинке. Развязался.
Странно что заметил именно это. Не слова — шнурок.
После поминок мы остались вдвоём. Гости разошлись, Лена уехала.
На столе стояли тарелки, початая бутылка водки, хлеб.
Пахло едой, свечами и ещё чем-то — тем особым запахом пустого
дома, который появляется когда хозяина больше нет.
— Серёг, давай поговорим про дом, — сказал Вова.
Я посмотрел на него.
— *Я готов выплатить тебе половину рыночной стоимости. Оценщик
уже смотрел, пока папа ещё был в больнице. Три с половиной
миллиона. Тебе полтора.*
Пока папа был в больнице.
Я взял пустую тарелку. Отнёс на кухню. Поставил в раковину.
Вернулся. Взял ещё одну.
— Серёжа.
— Я слышу тебя, — сказал я.
Снёс всё со стола. Медленно. Методично. Бутылку, хлеб, рюмки.
Не бил. Просто убирал.
Вова стоял посреди комнаты и смотрел на меня.
— Ты обиделся. Я понимаю. Но папа сам решил. Я же не заставлял.
Я вымыл руки. Снял фартук — папин, висел на крючке у плиты
уже лет двадцать. Полосатый, выцветший.
Повесил обратно.
— Он нотариуса привёз, — сказал я тихо. Не Вове. Себе.
— Нотариуса привёз.
— Серёг, это законно. Это его право.
Я взял куртку. Нашёл ключи — свои, от папиной квартиры,
которые у меня были тринадцать лет. Положил на стол.
Не сказал ничего.
Вышел.
───⊰✫⊱───
Я шёл пешком. Долго. Не смотрел куда.
Октябрь. Холодно. Мокрые листья на асфальте.
Я шёл и думал про нотариуса. Про то, как Вова нашёл его,
договорился, привёз в больницу. Как объяснил отцу.
Как отец подписал.
Всё это — за неделю. За семь дней.
А я тринадцать лет не мог произнести одну фразу.
Папа, я хочу чтобы это было моим. То, что я строил рядом с тобой.
То, ради чего я возил тебя в поликлинику, сидел в очередях,
ночевал на раскладушке в твоей комнате когда тебе было плохо.
Не мог. Думал — и так понятно. Думал — попросить значит
ждать его смерти. Думал — он сам знает.
Он не знал.
Или знал — и ждал, что я скажу. А я молчал.
Тринадцать лет молчал. Вова спросил за неделю.
Я не буду оспаривать завещание. Даже не думал об этом.
Это его право — так написано, так будет.
Владимир получит дом. Участок. Папины книги, инструменты, всё.
Я получил тринадцать лет.
Не знаю что из этого больше.
Домой я добрался уже ночью. Разулся в прихожей. Лёг на кровать.
Долго смотрел в потолок.
Папа умер в среду. В четверг я узнал про завещание.
В пятницу я оставил его ключи на столе.
**И теперь у меня нет ни отца, ни дома. Только тринадцать лет,
которые никуда не денутся. И которые никому не нужны.**
───⊰✫⊱───
Сергей поступил правильно — или всё-таки должен был сказать вслух ещё при жизни отца?
