Папа умер в среду. В четверг я узнал про завещание. Не от нотариуса. Не от брата. От соседки тёти Нины, которая живёт напротив уже сорок лет и видит всё что происходит через дорогу. Она позвонила утром. Голос был виноватый.
───⊰✫⊱───
— Серёжа, ты прости. Я думала, ты знаешь. Вова говорил, что вы всё обсудили.
Я поблагодарил её. Положил трубку. Сел на кухне и не мог встать минут двадцать.
За окном шёл дождь. Обычный октябрьский дождь.
Тринадцать лет я ездил к отцу. Сначала раз в неделю — потом чаще, когда он начал болеть. Последние два года — почти каждый день. Возил в больницу, сидел в очередях в поликлинике, оформлял льготы в МФЦ, покупал лекарства, ночевал у него когда было совсем плохо.
Владимир приехал в сентябре. Сказал: на неделю, проведать. Я обрадовался. Думал — наконец-то. Думал — хоть немного не один.
Нотариуса я не видел. Не знал, что он был.
───⊰✫⊱───
Отец лежал в больнице с августа. Третий инсульт. Левая рука не работала, говорил с трудом — но всё понимал. Глаза были живые.
Я приходил каждый день после работы. Приносил еду — больничную он не ел. Домашний суп в термосе, котлеты, творог. Сидел, читал ему вслух газету — он любил «Аргументы и факты». Иногда просто молчали.
Когда приехал Вова, отец оживился. Это было видно сразу. Младший сын. Любимый — хотя вслух никто никогда этого не говорил. Владимир умел быть лёгким. Шутил, рассказывал что-то, привёз дорогой коньяк — отец только понюхал, но улыбнулся.
Я смотрел на них и думал: хорошо. Пусть побудут вдвоём.
Три дня я не приходил. Давал им время.
На четвёртый день позвонил брату — узнать как папа.
— Нормально, — сказал Вова коротко. — Мы тут разговариваем. Ты не езди пока, он устаёт.
Я не поехал. Думал — брат знает лучше.
Я не ездил пять дней. Пять дней из семи, что Вова был рядом с отцом.
На шестой день позвонил отец — сам, с трудом, но позвонил. Сказал: приезжай. Голос был тихий. Другой.
───⊰✫⊱───
Отец лежал у окна. За окном был больничный двор — серые деревья, скамейка, голубятня на краю крыши. Я смотрел на эту голубятню каждый раз когда сидел здесь. Она никуда не делась.
Владимир сидел у кровати. Когда я вошёл, встал.
— Серёга. Хорошо, что приехал.
Обнял. По-братски. Как будто ничего не было.
Я пожал руку, сел. Отец смотрел в потолок. Потом повернул голову ко мне. Глаза были усталые — но не виноватые. Просто усталые.
— Серёжа, — сказал он медленно, — ты знаешь, что я сделал.
Это был не вопрос.
Я кивнул. Не знал — но кивнул. Не хотел, чтобы он объяснял это с трудом, по слогам, глядя в потолок.
— Не сердись на Вову, — добавил отец.
Владимир вышел в коридор. Мы остались вдвоём.
Отец молчал. Я тоже. В палате работал телевизор на тумбочке — кто-то из соседей по палате смотрел новости. Диктор говорил что-то про погоду. Синоптики обещали заморозки.
— Ты всегда был рядом, — сказал отец наконец. — Но Вова попросил. А ты — нет. Я думал, тебе не надо.
Я смотрел на его руки. Левая лежала поверх одеяла — неподвижная, чужая. Правой он чуть сжал край простыни.
Тринадцать лет. И он думал, что мне не надо.
Я хотел что-то сказать. Объяснить. Спросить: а почему ты сам не спросил? Почему нужно было просить? Почему тот, кто рядом, должен ещё и вслух говорить об этом — у твоей больничной кровати, пока ты едва можешь держать ложку?
Не сказал.
Может, он был прав. Может, я действительно должен был сказать. Прямо, без обиняков — папа, я рядом, и я хочу чтобы это что-то значило. Вова умеет говорить такие вещи. Я — нет. Никогда не умел. И вот оно.
— Хорошо, папа, — сказал я. — Всё хорошо.
Он прикрыл глаза. Дышал ровно.
Я просидел ещё час. Потом встал, поправил одеяло, вышел.
Владимир ждал в коридоре. Стоял у окна, смотрел во двор.
— Серёг, ты пойми…
— Всё нормально, — сказал я.
И пошёл к лифту.
───⊰✫⊱───
Папа умер через восемнадцать дней. Я был рядом.
Владимира не было — он уехал обратно через день после того разговора. Сказал: работа, не могу. Обещал прилететь если что. Прилетел уже на похороны.
На поминках сидели родственники, соседи, папины друзья — те кто ещё остались. Тётя Нина принесла пироги. Двоюродная сестра Лена плакала в углу. Владимир сидел во главе стола — спокойный, собранный, говорил тост про отца. Правильные слова. Красивые.
Я слушал и думал про левый шнурок на его ботинке. Развязался.
Странно, что заметил именно это. Не слова — шнурок.
───⊰✫⊱───
После поминок мы остались вдвоём. Гости разошлись, Лена уехала. На столе стояли тарелки, початая бутылка водки, хлеб. Пахло едой, свечами и ещё чем-то — тем особым запахом пустого дома, который появляется когда хозяина больше нет.
— Серёг, давай поговорим про дом, — сказал Вова.
Я посмотрел на него.
— Я готов выплатить тебе половину рыночной стоимости. Оценщик уже смотрел, пока папа ещё был в больнице. Три с половиной миллиона. Тебе полтора.
Пока папа был в больнице.
Я взял пустую тарелку. Отнёс на кухню. Поставил в раковину. Вернулся. Взял ещё одну.
— Серёжа.
— Я слышу тебя, — сказал я.
Снёс всё со стола. Медленно. Методично. Бутылку, хлеб, рюмки. Не бил. Просто убирал.
Вова стоял посреди комнаты и смотрел на меня.
— Ты обиделся. Я понимаю. Но папа сам решил. Я же не заставлял.
Я вымыл руки. Снял фартук — папин, висел на крючке у плиты уже лет двадцать. Полосатый, выцветший.
Повесил обратно.
— Он нотариуса привёз, — сказал я тихо. Не Вове. Себе. — Нотариуса привёз.
— Серёг, это законно. Это его право.
Я взял куртку. Нашёл ключи — свои, от папиной квартиры, которые у меня были тринадцать лет. Положил на стол.
Не сказал ничего.
Вышел.
───⊰✫⊱───
Я шёл пешком. Долго. Не смотрел куда.
Октябрь. Холодно. Мокрые листья на асфальте. Я шёл и думал про нотариуса. Про то, как Вова нашёл его, договорился, привёз в больницу. Как объяснил отцу. Как отец подписал.
Всё это — за неделю. За семь дней.
А я тринадцать лет не мог произнести одну фразу. Папа, я хочу чтобы это было моим. То, что я строил рядом с тобой. То, ради чего я возил тебя в поликлинику, сидел в очередях, ночевал на раскладушке в твоей комнате когда тебе было плохо.
Не мог. Думал — и так понятно. Думал — попросить значит ждать его смерти. Думал — он сам знает.
Он не знал.
Или знал — и ждал, что я скажу. А я молчал.
Тринадцать лет молчал. Вова спросил за неделю.
───⊰✫⊱───
Я не буду оспаривать завещание. Даже не думал об этом. Это его право — так написано, так будет. Владимир получит дом. Участок. Папины книги, инструменты, всё.
Я получил тринадцать лет.
Не знаю, что из этого больше.
Домой я добрался уже ночью. Разулся в прихожей. Лёг на кровать.
Долго смотрел в потолок.
Папа умер в среду. В четверг я узнал про завещание. В пятницу я оставил его ключи на столе.
И теперь у меня нет ни отца, ни дома. Только тринадцать лет, которые никуда не денутся. И которые никому не нужны.
