Медсестра положила на тумбочку мой телефон. Он вибрировал.
— Звонит кто-то, — она поправила трубку капельницы. — Ответите?
Я попытался поднять правую руку. Пальцы слушались плохо, словно чужие. Телефон дребезжал по пластику больничной тумбочки, полз к краю и, наконец, с глухим стуком упал на выцветший линолеум.
Медсестра тяжело вздохнула, наклонилась, подняла аппарат и поднесла к моему лицу. На треснутом стекле экрана светилось одно слово: «Аня».
Мы были женаты двенадцать лет. Я смотрел на эти три буквы и не мог выдавить ни звука. Правая половина лица казалась замороженной.
— Сбросить? — спросила женщина в белом халате, глядя на меня поверх очков.
Я моргнул один раз. Она нажала красную кнопку и положила телефон обратно. Экран погас, но через секунду вспыхнул снова. Пришло сообщение.
«Миша, мне некогда бегать по больницам. Ключи от дачи у тебя в куртке?»
Она не спрашивала, как я. Не спрашивала, почему у меня отключен телефон третьи сутки. Ее интересовали ключи от дачи, которые остались в кармане моего пуховика. Того самого пуховика, который разрезали ножницами в реанимации, потому что снять его нормально не получалось.
Я закрыл глаза. Писк приборов в палате смешивался с шагами в коридоре. Медсестра молча развернулась и пошла к двери, гремя железной тележкой с лекарствами. Я остался один, глядя в серый больничный потолок. Нужно было сглотнуть слюну, но даже это давалось с трудом. Я повернул голову вбок, к тумбочке. Телефон лежал экраном вниз. На задней крышке под силиконовым чехлом лежала наша совместная фотография из отпуска в Сочи. Край фотографии загнулся.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Это случилось во вторник. Утром я собирался на работу, завязывал шнурки в коридоре нашей хрущевки. Аня красила губы у зеркала в прихожей.
— Миш, выпей таблетку, ты бледный какой-то, — она бросила помаду в косметичку и посмотрела на меня через зеркало. — Вечером я в «Магнит» зайду, куплю пельмени на ужин. Ты с работы во сколько?
Я хотел ответить, что буду в семь, но вместо слов из горла вырвался хрип. В груди будто лопнула тугая струна, разливая жгучий кипяток под ребрами. Я попытался схватиться за пуфик, но пальцы соскользнули по гладкому дерматину. Пол пошел навстречу лицу слишком быстро.
Скорая ехала сорок минут. Снегопад. Аня все это время сидела на пуфике, поджав ноги, и смотрела в окно. Она не держала меня за руку, не пыталась расстегнуть воротник рубашки. Она просто смотрела на падающий снег.
В реанимации я провел пять дней. За это время медсестры сменились несколько раз. Врачи подходили, светили фонариком в глаза, говорили непонятные термины. Аня не приехала ни разу.
В первый день в общей палате ко мне зашел лечащий врач. Молодой парень с синяками под глазами.
— Михаил Сергеевич, — он листал мою медкарту. — Жена ваша звонила сегодня. Спрашивала, когда вас выпишут.
— Что… вы… сказали? — слова давались тяжело, язык заплетался.
— Сказал, что минимум три недели реабилитации. Инсульт — дело серьезное. Он замолчал, посмотрел на меня. — Она спросила, можно ли оформить инвалидность, чтобы пенсию платили.
Я отвернулся к окну. Там, за голыми ветками тополей, ехали машины. Люди спешили по своим делам. Жили.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Она пришла на десятый день.
Дверь в палату скрипнула. Аня вошла в своей дорогой шубе, которую мы покупали в кредит. Сняла ее, бросила на стул у двери. В руках у нее был прозрачный целлофановый пакет. Она поставила его на край кровати. Внутри лежала пачка дешевого печенья и бутылка минералки без газа.
— Ну как ты? — она села на краешек стула, стараясь не касаться больничного белья.
— Лучше, — соврал я.
— Хорошо. А то я извелась вся. Она достала телефон, проверила уведомления. — Слушай, там платеж по кредиту послезавтра. Ты же со своей карты переводил обычно.
Кредит. Два миллиона восемьсот тысяч рублей. Я брал их на свое имя, чтобы она могла открыть студию маникюра. Студия закрылась через восемь месяцев, не выдержав конкуренции. Оборудование распродали за копейки. Долг остался на мне. И я платил его из своей зарплаты в девяносто тысяч, работая инженером на заводе в две смены.
Я смотрел на ее ухоженные руки со свежим маникюром. Боялся сказать, что пока не могу выйти на работу. Боялся, что она скажет «ты неудачник». Мысли крутились вязким комом: может, я сам виноват? Может, не уделял ей внимания? Слишком много пропадал на сменах, приходил уставший, молчал за ужином. Женщинам нужно внимание.
— Карта… в… куртке, — выдавил я.
Она кивнула. В этот момент ее телефон зазвонил. Она глянула на экран, быстро встала.
— Я в коридоре отвечу, тут связь плохая.
Она вышла, прикрыв за собой дверь. Но защелка была сломана, и сквозняк слегка приоткрыл створку. В коридоре было тихо, тихий час. И я услышал ее голос.
— Да, Вадик, я в больнице. Пауза. — Ужасно. Тут пахнет старостью и лекарствами. Я не могу здесь находиться. Я лежал неподвижно. Моя левая рука медленно, механически сминала край больничного пододеяльника. Я собирал ткань в мелкие складки, сжимал их и отпускал.
— Да перевела я уже все вещи, — ее голос стал тише, но я слышал каждое слово. — Завтра мастера вызову, замки поменяет. Нет, он еще минимум две недели тут проваляется. Я не сиделка, Вадик. У меня одна жизнь. Я не собираюсь хоронить себя рядом с парализованным мужем.
Она засмеялась. Тихо, коротко.
— Ключи от дачи я забрала. Там и встретимся на выходных.
Я перестал мять пододеяльник. Рука замерла. Я смотрел на пакет с дешевым печеньем. Оно было с изюмом. За двенадцать лет она так и не запомнила, что у меня аллергия на изюм.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Через три недели меня выписали. Я отказался от путевки в санаторий, подписал бумаги и вышел на крыльцо больницы. Морозил февральский ветер. Я вызвал такси. Денег на карте оставалось мало — больничный оплатили по минимуму.
Таксист довез меня до нашего дома. Пятиэтажная кирпичная хрущевка. Лифта нет. Я стоял перед подъездом и смотрел на окно нашей квартиры на пятом этаже. Свет не горел.
Подъем занял двадцать минут. Я останавливался на каждом пролете. Сердце стучало в ушах, правая нога волочилась, цепляясь носком ботинка за выщербленные бетонные ступени. На четвертом этаже я сел на подоконник, чтобы отдышаться.
Дошел. Вот наша дверь, обитая коричневым дерматином. Я достал связку ключей. Вставил длинный ключ в верхний замок. Он вошел только наполовину.
Я нахмурился. Вытащил, попробовал снова. Не лезет. Я присмотрелся. Личинка замка была новой, блестящей, без привычных царапин вокруг скважины.
Я нажал на кнопку звонка. За дверью раздалась трель. Шаги. Щелчок нового замка. Дверь открылась.
На пороге стояла Аня. В домашних шортах и моей старой футболке.
Запах жареного лука и дешевого мужского дезодоранта. Этот запах ударил в нос, смешавшись с запахом сырой штукатурки в подъезде. Из глубины квартиры бубнил телевизор, шла какая-то реклама. Я смотрел на ручку двери — Аня держалась за нее так крепко, что костяшки пальцев побелели. Ручка была холодной, металлической. Я вспомнил, как сам прикручивал ее три года назад. Сорвал резьбу на нижнем болте. Царапина на дерматине возле глазка — это мы заносили новый холодильник. Во рту появился привкус желчи и вчерашней больничной каши.
«Надо купить хлеба», — мелькнула в голове совершенно неуместная, идиотская мысль. Утром я не ел.
— Ты чего так рано? — она отступила на шаг, загораживая собой коридор.
— Замки… сменила? — спросил я, опираясь плечом о дверной косяк. Правая нога дрожала.
— Миш, давай не будем устраивать сцен. Она скрестила руки на груди. — Я подала на развод. Вещи твои собрала, они в гараже у моей мамы.
Из кухни выглянул высокий мужчина в спортивных штанах. Вадик. Он жевал яблоко. Увидев меня, он перестал жевать, но не ушел.
— Квартира куплена… до брака, — я произнес это медленно, стараясь выговаривать слова четко.
— Да, но ремонт мы делали вместе. И кредит на мне висит, — она начала злиться. — Я имею право здесь находиться до суда. А тебе лучше уйти, пока мы полицию не вызвали. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы скандалить.
Двенадцать лет. Она стояла в моей футболке и смотрела на меня с брезгливостью человека, который наступил на грязь и теперь не знает, как отмыть обувь.
Я молча развернулся. Не сказал ни слова. Начал спускаться вниз. Каждый шаг отдавался болью в колене. На лестничной клетке третьего этажа я услышал, как хлопнула и закрылась на два оборота дверь.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Прошел год. Я снял крошечную однушку на окраине за сорок тысяч, договорившись с хозяином об отсрочке залога. Вернулся на завод. Рука почти восстановилась, только иногда по вечерам немели пальцы. Суд по квартире я выиграл легко — документы на долевое участие были оформлены задолго до ЗАГСа. А вот кредит попилили пополам. Точнее, суд постановил, что она должна выплачивать свою половину.
В тот день я пришел в МФЦ, чтобы переоформить документы на счетчики в возвращенной квартире. Взял талон, сел на жесткий металлический стул в зоне ожидания.
— Михаил?
Я поднял голову. Передо мной стояла Аня.
Она сильно похудела. Волосы, когда-то аккуратно уложенные, были собраны в небрежный хвост. Шубы не было — на ней висела дешевая синтетическая куртка. В руках она нервно теребила мятый бумажный талон.
— Привет, — сказал я ровно. Ни злости, ни радости не было. Внутри было пусто и тихо.
Она села на соседний стул, хотя рядом было много свободных мест.
— А я вот… справки собираю, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — На банкротство подаю. Вадик оказался тем еще… Набрал микрозаймов на мое имя и свалил. Представляешь? Коллекторы звонят каждый день.
Она смотрела на меня, ожидая сочувствия. Того самого сочувствия, которое я давал ей все двенадцать лет брака. Решал ее проблемы, закрывал долги, слушал жалобы на несправедливый мир.
— Сочувствую, — сказал я и посмотрел на электронное табло. Мой номер еще не загорелся.
— Миш, — она подалась вперед, ее голос дрогнул. — Я так ошиблась. Я понимаю, что натворила. Ты ведь… ты ведь один сейчас живешь? В нашей квартире?
Я посмотрел на ее руки. Маникюра не было. Ногти обкусаны.
На табло звякнул сигнал, высветился мой номер. Я встал. Опираться на стены больше не нужно было. Спина держалась прямо.
— Прощай, Аня, — сказал я, не оборачиваясь, и пошел к шестому окну.
Я отдал документы девушке-оператору. Она начала вбивать данные в компьютер. Я смотрел в окно на залитую весенним солнцем улицу. На парковке возле МФЦ дворник сметал прошлогодние листья. Метла шуршала по асфальту: вжик, вжик. Спокойный, размеренный звук.
Двенадцать лет брака — это просто строчка в судебном решении. Больше предательства не будет.
