Ваня показал мне фотографию с первого семейного обеда. Людмила стоит между нами, обнимает нас обоих, улыбается. Я тогда подумала: вот это удача — попасть в такую семью.
Ту фотографию я удалила в поезде. Уже когда за окном мелькали фонари и Москва уходила назад.
Людмила правда была хорошей. Звонила спросить, как дела. Говорила: «Маша, ты умница». Поддерживала меня когда я искала другую работу. Радовалась, когда меня взяли в компанию с хорошей зарплатой. Она мне нравилась — по-настоящему.
Я думала, что это взаимно. Что я ей тоже нравлюсь — просто так. Как человек.
Потом мне предложили место в Питере. Руководитель направления. Хороший оклад, перспективы, всё что я хотела. Я пришла домой к Ване и сказала — как хорошую новость. Смотрела на него и ждала что он обрадуется.
Он не обрадовался.
Ваня сказал: «Подожди, надо подумать». Я ждала три дня. На четвёртый он сказал: «Мам говорит, что нам надо серьёзно поговорить».
Я замерла.
Не про работу, поняла я. Про меня.
Мы поехали к Людмиле в воскресенье. Она жила в Марьино, на двенадцатом этаже, в трёхкомнатной с видом на шоссе. Лифт пах хлоркой. Коврик у двери с надписью «Добро пожаловать» был вытерт до нитей.
Людмила открыла сразу. Как будто стояла у двери и ждала.
— Машенька! Проходи, я борщ сварила.
На кухне было тесно и тепло. Три стула, маленький телевизор на холодильнике, занавеска с ромашками. Я знала эту кухню наизусть. Сколько раз сидела здесь — пила чай, слушала Людмилу. Она умела рассказывать. Умела слушать.
Ваня прошёл в комнату — «за зарядкой». Людмила поставила передо мной тарелку.
— Маша, я очень рада за тебя. Правда. Хорошее место, хорошие деньги.
Она говорила тихо, с улыбкой. Я подняла ложку.
— Только Ванечка у меня один, — добавила она.
Ваня вернулся. Сел напротив. Людмила разлила борщ и тоже присела — с краю, как будто случайно, но я почувствовала: это было расставлено заранее.
— Мы хотели поговорить, — начал Ваня.
— Я слушаю.
— Питер — это далеко. Мы бы виделись по выходным в лучшем случае.
— Я знаю. Я об этом думала. Можно снять там квартиру — ты сможешь приезжать, я буду приезжать.
Ваня посмотрел на мать. Она молчала. Ела борщ.
— Маш, — сказал он, — у нас серьёзные отношения. Два года. Я думал о другом будущем.
Я поняла куда он ведёт. Ещё раньше — по тому, как он это сказал. Без злости, без скандала. Ровно. Как будто зачитывал заранее написанное.
— Ты думал что я останусь?
— Я думал что мы оба будем строить что-то здесь.
Я отложила ложку. Борщ был хорошим — свёкла запечённая, кислинка правильная. Людмила умела готовить. Я даже просила у неё рецепт однажды.
— Ваня, это моя карьера. Я не прошу тебя уехать. Я прошу дать мне попробовать.
— Семья важнее карьеры, — сказал он.
Тихо так. Просто.
Я посмотрела на Людмилу. Она подняла глаза — и быстро опустила.
— Я схожу в туалет, — сказала я.
Встала. Вышла в коридор. Зашла за дверь ванной — и не закрыла до конца. Осталась стоять. Не знаю почему. Что-то удержало.
И тогда я услышала.
Людмила говорила вполголоса, но в маленькой квартире это было слышно насквозь:
— Она уедет — и всё. Ты ей нужен пока удобно. Объясни ей что семья важнее карьеры. Пусть решает.
Ваня молчал.
— Ванечка, я за тебя переживаю. Такую девочку найти — не просто. Но она сама должна понять приоритеты.
Я думала: он скажет что-нибудь. Хоть что-нибудь. Возразит. Защитит.
Он не сказал ничего.
Я услышала как звякнула ложка о тарелку. И всё.
Я вышла из ванной. Прошла обратно на кухню. Людмила подняла на меня взгляд — доброжелательный, спокойный. Улыбнулась чуть.
Как будто ничего не было.
Я села. Взяла ложку. Доела борщ.
За окном шумело шоссе. По телевизору шли новости — что-то про погоду. Людмила говорила что-то про племянника который поступил в институт. Ваня кивал.
Я смотрела на занавеску. Ромашки на ней были выцветшие — белые, почти серые. Когда-то они были жёлтыми, наверное. Людмила повесила их, наверное, ещё до Вани. Когда была молодой.
Интересно, подумала я, она тогда тоже знала что правильно для всех?
Ваня налил мне чай — сам, не спрашивая. Добавил сахар. Он знал что я без сахара. Два года знал.
Я посмотрела на него.
— Ваня, — сказала я. — Ты слышал что она говорила?
Он не сразу ответил.
— Маш, мама просто переживает.
— Я знаю. Но ты слышал?
— Она хочет как лучше.
— Для кого?
Он замолчал. Людмила не вмешивалась. Стала мыть посуду — спиной к нам. Вода шумела.
— Для нас обоих, — сказал Ваня наконец.
Я кивнула.
Встала. Сказала спасибо за борщ. Взяла сумку.
— Маша, ты куда? — Людмила обернулась.
— Домой.
Она смотрела мне вслед. Ваня не встал.
Я позвонила в Питер в понедельник. Сказала: берут место. Называйте дату выхода.
Ваня писал три дня. Сначала — «нам надо поговорить». Потом — «я не понимаю зачем ты так». Потом — «мама расстроена».
Я прочитала всё. Не ответила ни на одно.
В пятницу я сидела в «Сапсане». Окно было в каплях — шёл дождь, Ленинградский вокзал уплывал назад. Чемодан был небольшой. Всё остальное я заберу потом.
Я думала про ту фотографию. Людмила стоит между нами. Улыбается.
Она правда любила меня. Я в это верю. Просто любила за то, что я была удобной. Тихой. Готова была остаться.
Когда я перестала — любовь кончилась. Как выключили свет.
Телефон молчал. За окном начинался другой город.
Ваня так и не спросил: а чего хочешь ты?
Стоило ли уезжать, не дав им шанса? Или Маша правильно поняла, что выбора ей не оставили?
