Аня позвонила мне в среду вечером и сказала только: — Галина Петровна, вы можете приехать? Голос ровный, странно ровный — так говорят люди, которые уже всё решили внутри, но ещё не знают, что делать с этим снаружи. Я собралась за десять минут. Они жили на Лесной, я — на Белорусской, двадцать минут пешком.
Три года я потом считала, сколько раз пожалела об этом решении. Три — и каждый раз понимала, что всё равно бы поехала.
Дверь открыла не она. Дверь открыл Дима, мой сын. Сорок один год, а стоит как школьник, которого поймали со списанным. Куртку не снял. Ключи в руке — только что вошёл сам, или уже собрался уходить, я так и не поняла.
— Мам, — сказал он, — это не то, что ты думаешь.
Значит, она ему позвонила раньше, чем мне. Это я осознала потом, уже дома.
Аня сидела за кухонным столом. Перед ней стояла чашка — холодная, я сразу увидела, что не паровала. На столе лежал телефон экраном вверх. Она подняла его, когда я вошла, и протянула мне.
Я держала в руках чужой телефон и читала переписку своего сына с женщиной по имени Карина. Карина писала «соскучилась», писала «вчера было хорошо», писала смайлики сердечками. Переписка шла восемь месяцев.
Восемь месяцев.
Я поставила телефон на стол. Дима стоял в дверях кухни. Аня смотрела на меня.
Я вышла налить воды из-под крана. Кран у них подтекал — тихое такое «кап-кап», которое слышно только если в квартире тихо. В тот вечер было очень тихо.
Мы с Аней познакомились раньше, чем она стала моей невесткой. Дима привёл её на Новый год — ей было двадцать восемь, ему тридцать четыре, оба уже взрослые, оба с историей. Она принесла торт из «Магнита» и смущалась. Я тогда подумала: нормальная девочка. Не выпендривается.
Они расписались через год. Жить остались в его квартире — я оставила её Диме, когда переехала к своей матери, потом мать умерла, я осталась одна, но назад уже не просилась. Своя жизнь есть своя жизнь.
Аня никогда не жаловалась. Я звонила раз в неделю, она отвечала ровно, спрашивала про моё давление, однажды привезла мне тонометр, потому что заметила, что мой старый врёт на двадцать единиц. Я тогда подумала: она внимательная. Не все невестки такие.
Дима работал в транспортной компании, ездил по регионам. «По работе», — говорил. Я не задавала вопросов. Он взрослый человек.
— Она три раза уже была у нас дома, — сказала Аня тем вечером. Голос всё такой же — ровный. — Когда я работала в ночь.
Дима звонил на следующий день. Потом послезавтра. Потом перестал на неделю, потом позвонил снова.
— Ты могла бы не вмешиваться, — сказал он.
— Я не вмешивалась. Я приехала, когда меня позвали.
— Аня позвонила тебе, потому что хотела меня выставить плохим перед тобой.
Я перекладывала на кухне полотенца. Не потому что они были сложены неправильно — просто надо было что-то делать руками.
— Дима, — сказала я, — там восемь месяцев переписки.
— Ты не знаешь всей ситуации.
Может быть, не знала. Может быть, между ними было что-то, о чём Аня мне не сказала. Может, они давно жили как чужие, может, он чувствовал себя одиноким, может, виновата была и она тоже. Я этого не знала. Люди редко рассказывают правду о своих браках — даже матерям.
Но восемь месяцев — это не ошибка. Это выбор, который делают каждый день.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила я.
Пауза.
— Поговори с ней. Скажи ей не подавать на развод. Ради семьи.
Я посмотрела в окно. Во дворе мужчина выгуливал собаку. Собака тянула поводок к луже, мужчина тянул назад. Никто не побеждал.
— Нет, — сказала я.
Аня подала на развод в марте. Дима приехал ко мне без предупреждения — первый раз за полтора месяца. Ключи у него были, он открыл сам, я услышала звук замка и вышла в прихожую.
Стоял в куртке, как тогда на Лесной. Постарел как-то разом. Или я раньше не замечала.
В квартире пахло борщом — я только что выключила плиту. Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор, что-то с аплодисментами.
— Ты на её стороне, — сказал он. Не вопрос — приговор.
— Я не на чьей-то стороне.
— Ты не позвонила мне ни разу. Ты звонила ей.
Это была правда. Я звонила Ане два раза — проверить, нужна ли помощь с документами, и потом ещё раз, просто так. Дима не звонил — и я не звонила.
— Она твоя невестка, — сказала я. Поняла, что это звучит глупо.
— Была, — сказал он.
Он сел на табуретку в прихожей — прямо в куртке. Я смотрела на его руки. Пальцы сжимались и разжимались на коленях. Я его таким не видела давно — может, никогда. Последний раз, когда он плакал при мне, ему было девять лет и он разбил велосипед.
На полке в прихожей стояла его школьная фотография. Восьмой класс. Восемьдесят четвёртый год.
Я подумала про эту фотографию в самый неподходящий момент.
— Ты предала меня, — сказал он тихо. Не зло — устало. Это было хуже.
Я стояла и не находила слов. Он был неправ. И при этом то, что он чувствовал, было настоящим. Обе эти вещи были правдой одновременно, и я не знала, что с этим делать.
— Я люблю тебя, — сказала я. — И поэтому не буду говорить тебе что ты прав, когда ты неправ.
Он встал. Застегнул куртку.
— Тогда пока.
Дверь закрылась. Не хлопнула — просто закрылась, щёлкнул замок.
Я вернулась на кухню. Борщ остывал. Я сняла крышку, посмотрела внутрь, надела обратно. Выключила свет и пошла в комнату.
Три года он не звонил. Я звонила — в день рождения, на Новый год, один раз просто так в феврале. Он брал трубку, отвечал короткими фразами, спрашивал про здоровье. Не приезжал.
Аня уехала в Екатеринбург, к родителям. Мы переписывались иногда — она прислала фото своего нового жилья, я поздравила с новой работой. Потом переписка стала реже, потом почти пропала. Это было нормально. Мы были связаны через человека, которого больше не было между нами.
С Димой помирились в апреле — он позвонил сам, сказал, что хочет приехать. Приехал, мы ели борщ, разговаривали осторожно, как люди, которые давно не виделись и ещё не знают, остались ли они теми же. Карину он не упоминал. Я не спрашивала.
Его школьная фотография стоит на той же полке. Каждый раз, когда он приходит, он проходит мимо неё, не замечая.
Я три года не снимала её с полки, хотя несколько раз думала убрать.
Потом решила: пусть стоит.
