Когда он в прошлый раз позвонил, я как раз мыла посуду.
Телефон лежал на краю раковины. Высветилось «Кирилл». Я улыбнулась — он редко звонит просто так. Обычно когда что-то нужно. Но я всё равно улыбнулась. Мама.
— Ты когда переведёшь деньги? — вместо «привет».
Я выключила воду. Сказала, что переведу вечером, как дойду до компьютера. Он бросил трубку.
Я стояла у раковины с мокрыми руками. За окном шёл снег. Тихий, равнодушный.
Мне было пятьдесят четыре года, и я всё ещё ждала, что он когда-нибудь скажет «привет» первым.
Кирилла я растила одна. С трёх лет — только мы двое. Его отец ушёл легко, почти красиво: сказал что не готов, что так будет лучше для всех. Я не спорила. Осталась с ребёнком, с однушкой в Бутово и с чувством, что раз уж папы нет — я должна дать ему всё остальное вдвойне.
Я и давала.
Секции, репетиторы, джинсы как у всех в классе. Когда у него не было денег в институте — я не спрашивала зачем, просто переводила. Когда он съехал от меня в двадцать пять — помогла с залогом за квартиру. Когда разошёлся с первой девушкой — сидела с ним до трёх ночи, слушала, гладила по голове.
Я думала, что это и есть любовь. Быть там. Всегда.
Грубость началась в классе восьмом. Я списывала на возраст. Потом на стресс перед ЕГЭ. Потом на институт, на первую работу, на первый разрыв. Всегда находилось объяснение.
Он мог оборвать меня на полуслове. Мог не ответить на звонок три дня подряд, а потом позвонить самому — и говорить так, будто я виновата что беспокоилась.
— Мам, ну ты достаёшь.
Я извинялась.
Тринадцать лет я находила ему оправдание. Тринадцать лет говорила себе: он устал, у него стресс, это пройдёт. Ему уже тридцать один. Я всё ещё жду конца переходного возраста.
Но в тот день что-то изменилось.
Не резко. Не вдруг. Просто после того, как он бросил трубку — я не взяла полотенце, не вытерла руки, не пошла ставить чайник. Я просто стояла. И впервые подумала не «он устал» и не «у него сложный период».
Я подумала: а мне как?
Вечером я сидела на кухне.
Перевела деньги — двенадцать тысяч, он просил на «срочные расходы». Не спросила какие. Никогда не спрашивала. Боялась, что обидится, что скажет: «опять допрос».
За окном темнело. На соседней панельке в окнах зажигался свет — люди возвращались с работы, садились ужинать. Я смотрела на эти квадратики и думала о том, что у меня на плите стоит суп. Что я варила его с двух часов. Что он позвонит, скажет «заеду» — и я побегу накрывать на стол.
Он не позвонил.
Я поела одна. Суп был хороший — со свёклой, как он любит. Я убрала кастрюлю в холодильник и подумала: может, приедет завтра.
А потом поймала себя на этой мысли. И долго сидела молча.
Сколько раз я варила этот борщ в надежде? Сколько раз ждала звонка, который не приходил? Сколько раз придумывала ему оправдания прежде, чем он успевал их озвучить?
Достала телефон. Открыла переписку. Последнее его сообщение: «Скинь 12».
До этого — «Где деньги?» две недели назад.
До этого — «Ты что, не можешь просто помолчать?» в ответ на мой вопрос как он.
Я закрыла телефон и положила его экраном вниз.
Он позвонил через четыре дня. В субботу, в половину двенадцатого.
— Ма, мы с Настей заедем. Поедим что ли.
Настя — его девушка, уже полгода вместе. Я видела её один раз, мельком, в подъезде. Симпатичная. Тихая.
— Конечно, приезжайте, — сказала я. — Я что-нибудь сделаю.
— Ну давай. В час где-то.
Я бросилась на кухню. Достала курицу из морозилки — забыла разморозить, пришлось под горячей водой. Почистила картошку. Нарезала салат. Успела.
Они пришли в половину второго. Кирилл прошёл в зал, сел на диван, достал телефон. Настя топталась в прихожей — не знала, разуваться или нет.
— Проходи, проходи, — сказала я ей. — Тапочки вон стоят, возьми которые удобнее.
Она улыбнулась. Робко. Мне она сразу понравилась.
— Помочь чем-нибудь?
— Да нет, всё готово уже, садитесь.
За столом Кирилл ел молча. Настя хвалила курицу — искренне, кажется. Я спросила как у неё работа, она начала рассказывать — что-то про коллег, про переезд офиса. Кирилл листал телефон.
— Кирилл, — сказала я тихо. — Может, уберёшь пока?
Он посмотрел на меня.
— Чего?
— Телефон. Настя рассказывает.
— Мам, — он положил телефон, но в голосе уже было то самое. То знакомое. — Ты опять начинаешь?
Я не начинала. Я просто. Но я не стала отвечать. Улыбнулась Насте. Спросила хочет ли ещё чаю.
После обеда Кирилл вышел на балкон — позвонить. Настя помогала мне убирать со стола. Мы разговаривали — она оказалась хорошей, живой, смеялась над своими же историями.
И тут с балкона донёсся его голос. Громкий. Он не видел, что дверь осталась приоткрытой.
— Да не, нормально всё. Поели. Мать как всегда суетится… Слушай, мне деньги нужны ещё, я маме скажу чтоб перевела. Она не откажет, ты же знаешь.
Пауза.
— Ну и что. Это её дело — давать. Моё дело — брать.
Настя перестала вытирать тарелку. Отвела взгляд.
Я тоже замерла. Стояла у раковины, держала в руках его чашку — ту самую, с медведем, которую купила ему лет двадцать назад в детский сад. Он всегда из неё пил когда приезжал.
Настя смотрела в окно. Молчала.
Я поставила чашку на место. Медленно.
— Кирилл, — позвала я, когда он вернулся с балкона. — Деньги я сегодня не переведу.
Он удивился. По-настоящему — не разозлился сразу, именно удивился. Как будто я сказала что-то на другом языке.
— Это ещё почему?
— Просто не переведу. Пока.
Он посмотрел на меня. Потом на Настю. Настя снова отвела глаза.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Мам. — В его голосе появилось то самое — тихое, но с нажимом. — Я сказал — переведи деньги. Ты что, не понимаешь по-русски?
Я не ответила.
В кухне было тихо. Только капала вода из крана — я не до конца закрыла. За окном гудела машина во дворе.
Я смотрела на него. На этого тридцатилетнего мужчину в моей кухне, с моей чашкой на столе, за едой которую я готовила с утра. И думала почему-то о его ботинках. Они стояли у порога — дорогие, чистые. Я никогда не покупала ему таких. Значит, зарабатывает. Может.
Я думала об этих ботинках и не думала ни о чём другом.
Потом подумала — встану и достану с антресоли старый альбом. Он там, я знаю точно. Красный, с золотыми буквами. Я убрала его туда лет восемь назад, когда делала ремонт.
— Мама, — повторил он. Уже с раздражением.
Я встала.
Прошла мимо него в коридор. Встала на стул. Достала с антресоли альбом — красный, с золотыми буквами, немного пыльный. Вернулась на кухню.
Положила его на стол.
Открыла.
Первая страница — он, три года. Сидит в ванне, смеётся. Мыльные пузыри в волосах. Я сфотографировала на плёнку, потом напечатала в фотоателье на Профсоюзной.
Вторая страница — первый день в садике. Держит меня за руку двумя руками — так крепко, что пальцы у него побелели. Смотрит не в камеру, смотрит на меня.
Настя замерла у холодильника.
— Что это? — спросил Кирилл.
— Это ты, — сказала я. — Смотри.
Он не взял альбом. Стоял, смотрел сверху вниз.
— Мам, ты вообще нормальная?
Голос у меня не дрогнул. Я сама удивилась.
— Наверное, нет. Нормальная бы давно спросила — когда это стало нормой: разговаривать с матерью как с банкоматом.
Тишина.
Настя смотрела в пол.
Кирилл молчал. Наверное, ждал что я возьму слова обратно. Скажу: «Ладно, не обращай внимания». Извинюсь. Как обычно.
Я перевернула страницу альбома. Там он в семь лет — с тортом на день рождения, свечки ещё не задул. Смотрит в камеру и улыбается. Такой счастливый.
Они уехали через десять минут.
Кирилл собрался молча. Настя попрощалась со мной в прихожей — тихо, смотрела в глаза. Мне показалось, хотела что-то сказать. Но не сказала.
Дверь закрылась.
Я вернулась на кухню. Села на свой стул — тот самый, у окна, где сидела всю жизнь. Альбом всё ещё лежал на столе, открытый на той странице с тортом.
Маленький Кирилл смотрел на меня и улыбался.
Я не плакала. Странно — думала, буду. Просто сидела и смотрела на этот снимок. На его счастливое лицо, на незадутые свечки, на торт который я пекла ночью, потому что не хотела покупать готовый.
Где-то между тем мальчиком и этим мужчиной в дорогих ботинках — я что-то сделала не так. Или не сделала. До сих пор не знаю что именно.
Я думала, что если отдам всё — ему не будет больно. Что моя любовь как щит. Что если я буду рядом всегда, он вырастет и будет добрым.
Вырос. Стал другим.
Я закрыла альбом. Встала. Вымыла за ним тарелку. Убрала чашку с медведем обратно в шкаф.
Позвонила подруге Марине — мы не разговаривали недели три, всё некогда. Она взяла трубку сразу.
— Лен, ты чего?
— Ничего, — сказала я. — Просто так. Соскучилась.
Мы говорили час. О ерунде. О её даче, о моей работе, о том что в Пятёрочке подорожала гречка.
Когда я положила трубку, за окном уже совсем стемнело.
Я сидела в тишине и думала: тринадцать лет я ждала что что-то изменится само. Что он повзрослеет, что я дождусь. Сегодня я первый раз сказала «нет».
Не знаю что будет дальше.
Но слово «нет» всё ещё стояло у меня в горле — и почему-то не мешало дышать.
Прощай, мой мальчик с незадутыми свечками. Я тебя люблю.
Просто больше не умею платить за это унижением.
Она сказала «нет» первый раз за тринадцать лет. Правильно это или уже слишком поздно?
