Телефон лежал экраном вниз на тумбочке. Я взяла его случайно — думала, что мой. Нажала кнопку, чтобы проверить время.
На экране высветилось: «Пропущенный вызов. Катя дом».
Я стояла в его спальне в носках — в его смешных шерстяных носках, которые сама же ему купила в прошлом ноябре — и смотрела на эти два слова. Катя. Дом.
Не «Катюша». Не «Катя моя». Просто — дом.
Три года. Три года я приходила сюда со своими сумками, со своими продуктами, со своими планами на выходные. Я знала, какой чай он любит. Знала, что в пятницу не надо с ним разговаривать до второй кружки кофе. Знала, где у него хранятся запасные ключи и как открывать замок, который заедает зимой.
Я была практичной. Я была надёжной. Я была — домом.
Никто не называет дом красивым. Никто не скучает по дому так, как скучают по человеку. Дом — это то, куда возвращаются. Не то, о чём думают когда уходят.
Телефон всё ещё светился у меня в руке. Два слова. Я читала их снова и снова, как будто они должны были поменяться. Как будто я что-то неправильно поняла.
Не поняла неправильно. Поняла — впервые правильно.
За окном шумел двор. Кто-то хлопнул дверью подъезда. Жизнь шла как обычно, а у меня в голове медленно, очень медленно переворачивалось что-то большое — как баржа на реке. Громоздкое. Неторопливое. Необратимое.
С Пашей мы познакомились на вечеринке у общих друзей. Ему было двадцать семь, мне двадцать пять. Он был весёлым, громким, чуть хаотичным — из тех, кто теряет кошельки и находит их в холодильнике. Я смеялась.
Через два месяца я уже знала, где он держит запасные батарейки и почему нельзя ставить молоко на верхнюю полку.
Я не заметила, как это случилось. Не было момента, когда я решила: буду его бытом. Просто как-то само. Он забыл оплатить интернет — я оплатила. Он не знал, где ближайший МФЦ — я сходила. Он болел — я варила гречку и привозила таблетки. Мне это не казалось жертвой. Казалось — нормально. Казалось — так и должно быть.
Паша говорил: ты меня спасаешь. Говорил: не знаю что бы без тебя делал. Я слышала в этом любовь. Возможно, это была просто констатация факта.
Мы не жили вместе официально. Я снимала однушку на Профсоюзной — тридцать две тысячи в месяц, половина зарплаты — но проводила у него дня четыре из семи. Постепенно у него появилась моя зубная щётка, мои полотенца, мои специи на кухне.
Его квартира стала нашей. Только договора аренды на моё имя не было.
Иногда я ловила себя на мысли, что жду чего-то. Не предложения — нет, до этого было далеко. Просто какого-то сигнала. Что он видит меня. Что я для него — не только удобство. Сигнал не приходил, а я продолжала привозить специи.
Паша вернулся примерно через час. Я всё ещё сидела на кухне. Телефон лежал на столе между нами.
— Ты чего такая? — спросил он, снимая куртку.
Я подвинула телефон в его сторону. Экран погас, но он понял.
— А. — Он сел напротив. — Ты смотрела мои контакты?
— Случайно взяла. Подумала, что мой.
— Ну и что? Это просто метка, Кать. Чтобы не перепутать.
— С кем?
Он помолчал. Потёр лоб.
— Ну, у меня несколько Кать.
Я кивнула. Несколько Кать. Значит, есть «Катя работа», «Катя фитнес», может, «Катя из Воронежа». А я — дом.
— Паш, — сказала я медленно. — А кем я для тебя являюсь?
— В смысле?
— В прямом.
Он откинулся на спинку стула. Посмотрел в сторону, потом обратно на меня — с таким видом, как будто я задаю странный вопрос на экзамене, ответ на который очевиден.
— Ты моя девушка.
— Да. А ещё?
— Ну, ты мне очень важна. Ты знаешь это.
Я взяла кружку. Чай был уже холодный — я заварила ещё до его прихода, пока сидела и думала. Теперь он был просто тёплой водой с запахом мяты.
— Паш, скажи честно. Ты скучаешь по мне, когда я уезжаю?
Он снова замолчал. Это молчание было другим — не потому что не знал ответа. Потому что знал, но не хотел его произносить вслух.
— Скучаю, — сказал он наконец. — Конечно.
— Как по чему?
— Ну как… — Он развёл руками. — Как по тебе.
— Или как по тишине? Как по тому, что всё на месте и всё работает?
Он встал. Прошёлся по кухне. Остановился у окна.
— Ты придумываешь проблему, — сказал он, не оборачиваясь.
— Может. — Я поставила кружку. — А может, наоборот. Наконец не придумываю.
— Кать. Дом — это важно. Это больше чем просто девушка, понимаешь? Это… это тыл. Это самое ценное что есть.
Он произнёс это серьёзно. Почти торжественно. Как будто делал комплимент.
Я смотрела на его спину. На ровные плечи под серым свитером — я знала этот свитер, я его однажды зашила на левом рукаве, там была маленькая дырка. Он, наверное, не заметил, что я зашивала.
Тыл. Ценное. Дом.
Ком поднялся к горлу — не от обиды. От какого-то усталого понимания, которое ждало своего часа три года.
Я начала собирать вещи в тот же вечер.
Не потому что хлопнула дверью. Не потому что кричала. Просто убирала свои полотенца из ванной — синее и белое в полоску — и складывала в сумку. Методично. Как будто делала это давно.
В ванной пахло его гелем для душа. Сосна. Три года этот запах означал «дома». Я поняла, что он ни разу не спросил, какой запах нравится мне.
За стеной что-то бубнил телевизор — Паша включил, пока я ходила по квартире. Старый приём. Когда не знал что сказать — включал телевизор.
Я зашла на кухню за специями. Моя паприка, мой зир, мой сушёный базилик — стояли в его шкафу уже полтора года. Снимала с полки по одной банке. Руки не дрожали. Это было странно. Я ожидала, что будет больнее.
— Кать, ты серьёзно? — спросил он с дивана.
— Серьёзно.
— Из-за того как я тебя записал в телефоне?
Я остановилась в дверях кухни. Банки со специями в руках — нелепо, наверное, выглядела. Женщина уходит от мужчины, унося с собой зир и паприку.
— Не из-за телефона, Паш.
— А из-за чего?
Я думала, как это объяснить. Потом поняла — не надо объяснять. Он не поймёт не потому что глупый. Поймёт — но завтра. Или через год. Когда встретит следующую девушку и она тоже станет для него «домом».
— Мне двадцать восемь, — сказала я. — Я не хочу быть адресом.
Он молчал.
Диваном. Комфортом. Тем местом, куда возвращаются, когда устали.
Я хочу быть тем, по кому скучают.
Последнее, что я взяла — зубная щётка. Голубая, купила в прошлом сентябре в «Магните» рядом с его домом. Два с половиной рубля сдачи дали — помню почему-то.
Паша стоял у двери.
— Ты вернёшься, — сказал он. Не вопрос — констатация.
Я не ответила.
Однушку на Профсоюзной я сдала полгода назад — снова снимать не было смысла, пока были его ключи. Пришлось звонить подруге Алине, объяснять в двух словах, просить диван на неделю.
Алина не задавала вопросов. Только открыла дверь, посмотрела на мои сумки и сказала: чайник уже кипит.
Неделю я прожила у неё. Потом нашла комнату в Строгино — сорок минут от центра, хозяйка тётя Вера с котом Пуговкой. Двадцать шесть тысяч в месяц. Потолок в трещинах, но из окна видна река.
Первые две недели в новой комнате я каждый вечер проверяла телефон. Он писал. Сначала часто — «Кать, поговорим», «Кать, я не так имел в виду», «Кать, скучаю». Потом реже. Потом совсем редко.
Я не отвечала. Не из принципа — просто не знала, что сказать.
Я думала, что будет невыносимо. Что я всё время буду думать о нём, о его квартире, о том как пахнет его гель для душа. Оказалось — нет. Оказалось, что самым странным было другое: сколько у меня теперь времени. Вечера, выходные, случайные часы когда просто сидишь и смотришь в окно на реку.
Раньше это время уходило на него. На его дела, его настроение, его неоплаченный интернет.
В марте я записалась на курсы иллюстрации — давно хотела, всё не было времени. В апреле съездила с Алиной в Питер на три дня — первый раз за три года куда-то поехала не потому что «ему нужно было проветриться».
Однажды вечером сидела у окна с чаем — своим чаем, с мятой и чабрецом, который сама и купила — и поняла, что не проверяла телефон уже несколько часов.
Это была я.
Не адрес. Не тыл. Не «Катя дом».
Просто я.
А вы бы ушли из-за двух слов в телефоне — или это мелочь, из-за которой не рушат три года?
