Синяя пластиковая папка с логотипом краевой поликлиники легла на кухонный стол. Пластик сухо щелкнул по ламинированной столешнице. Внутри лежало заключение сурдолога и генетика. Сенсоневральная тугоухость четвертой степени, пограничная с глухотой. Прогрессирующая форма. Артёму всего четыре года.
Максим отошел к окну. Долго смотрел на парковку, засунув руки в карманы домашних спортивных штанов. Я стояла у плиты, держа в руках полотенце.
— Я не смогу, — произнес он тихо, не поворачиваясь. — Даша, я просто не вытяну эту ношу. Я сломаюсь, сопьюсь или в окно выйду. Тебе от инвалида в доме будет только хуже, а от меня — тем более.
Он прошел мимо меня в коридор, достал с антресоли свою черную спортивную сумку и начал кидать туда футболки. Я смотрела на его суетливые движения. Семь лет мы прожили в браке. За эти годы было ровно три раза, когда он вот так доставал сумку — после крупной ссоры из-за его увольнения, когда Артём младенцем кричал ночами от колик, и когда Максим заявил, что «устал от рутины». Каждый раз я плакала, закрывала дверь спиной и просила остаться.
В этот раз я молчала. Мой взгляд скользнул по итальянскому кафелю на полу коридора, по дорогим обоям в гостиной. Миллион двести тысяч рублей — все мои добрачные накопления — ушли на первый взнос и этот ремонт в квартире, которую его мать хитро оформила на себя по дарственной до нашей свадьбы.
Максим застегнул молнию на сумке.
— Ты ничего не скажешь? — он наконец поднял на меня глаза.
— Оставь ключи на тумбочке, — сказала я.
Я ушла в детскую. Артём сидел на ковре и катал по полу деревянный паровозик. Я взяла свой рюкзак, закинула туда документы, аптечку и сгребла с пола несколько машинок. Паровозик положила сверху.
Старая деревянная дверь поддалась с трудом. Третий этаж в доме старого фонда, где лифты отродясь не проектировались. Я поставила тяжелый рюкзак на пол коммунального коридора. Пахло застарелой пылью, сырой штукатуркой и соседскими щами.
Из третьей комнаты по коридору вышла моя мама. Галине было пятьдесят девять, она до сих пор работала диспетчером на складе. Увидев меня с Артёмом на пороге, она не всплеснула руками, не стала задавать вопросов. Просто вытерла руки о передник.
— Проходите. Раздевайте Тёму, я как раз борщ свежий сварила, — сказала она ровным голосом.
Мамина комната — восемнадцать квадратных метров. У окна стоял старый раскладной диван, вдоль стены — полированный советский шкаф, который я помнила с раннего детства. Мы с Максимом жили в светлой еврооднушке с панорамными окнами. Теперь моей реальностью снова стал этот шкаф и расписание уборки мест общего пользования, висящее над раковиной в общей кухне.
Я раздела сына. Он не понимал, почему мы не дома, почему так темно в коридоре, и просто жался к моим ногам. Моя зарплата бухгалтера на удаленке — шестьдесят тысяч рублей. Слуховые аппараты нужного класса стоят от ста пятидесяти тысяч каждый. Плюс реабилитологи, логопеды, специальные занятия. Мамина зарплата уходила на коммуналку и лекарства от давления.
Вечером мама достала чистое постельное белье.
— Ничего, Даш. Прорвемся, — она положила мне на плечо тяжелую ладонь. — Котлеты в холодильнике, утром разогреешь. А он… Бог ему судья.
Через две недели мы встретились с Максимом в МФЦ. Мне нужно было оформить регистрацию Артёма в маминой комнате, чтобы встать в очередь на региональную квоту по инвалидности. Требовалось согласие отца.
Максим пришел в свежей рубашке, от него пахло моим любимым парфюмом. В светлом зале МФЦ, под монотонный голос электронной очереди, он выглядел каким-то чужим, но спокойным.
— Даш, ты как? — он сел на пластиковый стул рядом со мной, нервно крутя в руках номерок.
Я не ответила. Смотрела на табло.
— Ты только не думай, что я скотина какая-то, — заговорил он, наклонившись ближе. В его голосе звучала неподдельная искренность. — Ты сильная, ты всегда со всем справлялась. А я слабак, я это честно признаю. Я не хочу портить жизнь ни тебе, ни Тёме своим кислым лицом и депрессиями. Ребенку нужен родитель, который может всё это вытянуть. Я буду переводить деньги, как только смогу найти вторую работу. Честно.
Талон в моих руках смялся. Внутри шевельнулась предательская мысль. Может, он прав? Может, я сама его выдавила? Последние полгода мы жили только по врачам, я была издергана, огрызалась, перестала замечать его усталость после работы. Мужчины ведь по-другому переживают стресс. Может, я не дала ему времени принять диагноз?
— Я сейчас тебе на карту скину немного, на фрукты малому, — Максим достал телефон.
Он открыл приложение банка. Экран был ярким, шрифт — крупным. Пока он вводил пароль, я боковым зрением скользнула по списку его последних операций, который высветился на долю секунды.
«Турагентство. Оплата тура: Сочи. 112 000 руб. Успешно».
Дата операции стояла двухнедельной давности. Ровно за три дня до того, как мы получили финальное заключение генетика. Ровно за три дня до его речи о том, что он «не вытянет ношу».
— Талон К-45, окно номер восемь, — механически произнес голос из динамика.
Я встала. Максим продолжал что-то говорить про то, как ему тяжело спать по ночам из-за переживаний. Я аккуратно сложила смятый талон пополам, потом еще раз пополам, выравнивая уголки так, чтобы они идеально совпадали. Идеальный бумажный квадрат. Положила его на край стола сотрудницы МФЦ.
Ближе к полуночи я сидела на табуретке в общей кухне коммуналки. Света не было, только тусклый фонарь с улицы освещал грязноватое окно.
В нос бил резкий, химический запах хлорки. Соседка тетя Ира вечером мыла полы в коридоре, и этот едкий аромат въелся в стены, перебивая все остальные запахи старого дома.
За стеной глухо, как трактор, дребезжал старый холодильник «Зил». Из крана над железной раковиной монотонно падали капли. Вода ударялась о металл с гулким, ритмичным звоном, который отдавался где-то в висках.
Я держала в руках мамину старую кружку. Толстый фаянс остыл, и этот неприятный, влажный холод передавался через кожу. Пальцы совершенно онемели, словно я держала кусок льда, но разжать кисти сил не было.
Подушечкой большого пальца я медленно водила по кухонному столу. Клеенка была старая, липкая по краям, с глубокой царапиной от ножа прямо по центру. Края царапины неприятно кололи кожу, шероховатая поверхность цеплялась за ноготь.
Я смотрела на потолок. Прямо над плитой краска потрескалась, образуя странный узор. Одно пятно было похоже на неровный профиль собаки. Собака с открытой пастью. Их было три — три трещины, уходящие к люстре.
В Пятёрочке завтра акция на стиральный порошок, нужно успеть до работы, — пронеслась в голове абсолютно плоская, чужая мысль.
Тишину разорвал вибрационный гул. Мой телефон лежал на столе. Экран загорелся — высветилось имя Максима. Я смотрела на мигающую трубку, чувствуя, как онемение от пальцев поднимается к плечам.
Я нажала кнопку приема вызова, не поднося телефон к уху. Включила громкую связь.
— Даш, спишь? — его голос звучал бодро, на фоне играла музыка. — Слушай, я там перевел пять тысяч. Больше пока вообще никак, на мели сижу. Купи Тёмке машинку какую-нибудь от меня. А то я уезжаю в командировку на пару недель, связи не будет.
— Хорошей командировки, Максим, — сказала я.
Я сбросила вызов. Экран погас, снова погрузив кухню в полумрак. Хлорка всё так же резала глаза.
Утром я отпросилась с работы на два часа. Дошла до ближайшего отделения почты, отправила заказное письмо в мировой суд. Заявление на расторжение брака. В тот же конверт легло исковое заявление о взыскании алиментов на содержание несовершеннолетнего ребенка-инвалида и на мое содержание, как ухаживающей матери.
Я не стала подавать на проценты от дохода — серые зарплаты и внезапные «командировки» в Сочи легко превратили бы эти проценты в копейки. Я запросила алименты в твердой денежной сумме. Приложила чеки на лекарства, расчет стоимости реабилитации и справки из поликлиники.
Вечером того же дня я зашла в банковское приложение. Пять тысяч рублей висели на балансе. Я нажала кнопку «Вернуть отправителю». Затем открыла настройки контактов и добавила номер Максима в черный список.
Я вернулась в комнату. Артём спал на раскладном диване, тихо дыша во сне. На широком деревянном подоконнике лежал его игрушечный паровозик. Одно колесо было слегка погнуто. Я долго смотрела на то, как уличный свет ложится на потертую краску игрушки.
Документы зарегистрируют через несколько дней. Исполнительный лист уйдет судебным приставам. Больше подачек не будет.
