Она позвонила в среду вечером. Я как раз мыла кисти — стояла над раковиной, тёрла щетину о ладонь, смотрела, как вода становится серой, потом голубой, потом снова серой.
— Наташа, мне нужно с тобой поговорить.
Голос у Нины всегда был такой — чуть сверху. Не грубо. Просто сверху.
Я вытерла руки о тряпку. Прислонилась к подоконнику. За окном темнело — ноябрь, шесть вечера, уже почти ночь.
— Слушаю, — сказала я.
— У меня в марте юбилей. Семьдесят лет. Будет Галина Петровна — ты её не знаешь, подруга ещё со студенческих времён. Она всю жизнь собирала живопись. Настоящую. Вот я подумала… ты же рисуешь.
Она сделала паузу. Именно такую — как будто искала слово помягче.
— Я подумала, может, напишешь портрет. С фотографии. Я пришлю хорошую.
Я молчала.
За десять лет я слышала от неё многое. Наташа, ну что это за занятие для взрослой женщины. Наташа, ты бы лучше с Серёжей куда-нибудь съездила, чем краситься. Наташа, мазня — это мазня, даже если её продают в галерее. Последнее было сказано три года назад, когда я продала первую большую работу. Я тогда промолчала. Серёжа тоже промолчал — он всегда молчал, когда мать говорила про мои картины.
— Наташа, ты слышишь?
Я слышала.
Я думала о том, что надо ответить. Что надо сказать что-то умное, взрослое, правильное. Что десять лет — это большой срок, и, может, люди меняются, и, может, это и есть её способ попросить прощения — вот так, через просьбу, без слов.
Но потом я вспомнила, как она сказала мазня. Не зло даже — спокойно. Как факт.
— Я подумаю, — сказала я.
Мастерская у меня небольшая — бывшая детская, Серёжа когда-то переделал. Поставил стеллажи, повесил хорошее освещение, даже специальные лампы купил — дневной свет, чтобы я видела цвет правильно. Это было давно, в первые годы, когда он ещё радовался, что у жены есть увлечение.
Потом увлечение стало продаваться. Потом стало работой. Потом мать начала называть это пачкотнёй — и Серёжа перестал заходить в мастерскую без повода.
Я стояла у холста — пустого, загрунтованного. Смотрела на него и думала о Нининой просьбе.
Фотография уже пришла. На ней Нина была моложе — лет шестьдесят пять, не больше. Прямая осанка, строгий взгляд, волосы уложены. Лицо сильное. Красивое, если честно.
Я умею писать такие лица. Я это знаю.
Серёжа зашёл вечером, встал в дверях.
— Мама сказала, ты согласилась.
— Я сказала — подумаю.
— Ну это же практически да, — он пожал плечами. — Для тебя же несложно.
Я написала портрет за три недели. Не потому что согласилась — я так и не сказала ни да, ни нет. Просто однажды встала утром, пришла в мастерскую и начала.
Руки сами знали что делать.
Нина получилась живой — именно такой, какая она есть. Взгляд чуть исподлобья, уголки губ, в которых читается что-то между усмешкой и усталостью. Я написала морщины — не сглаживая, не приукрашивая. Написала свет так, чтобы лицо казалось объёмным, настоящим.
Когда закончила — отошла на три шага и долго смотрела.
Хорошая работа. Одна из лучших за год. Это было обидно признавать.
Серёжа привёз портрет матери за два дня до юбилея. Я не поехала — сослалась на заказ. Он не настаивал.
Вечером позвонил:
— Маме понравилось.
— Хорошо.
— Она говорит, очень похоже.
— Это портрет, — сказала я. — Так и должно быть.
— Наташ, ну чего ты.
— Ничего. Рада, что понравилось.
Я положила трубку и пошла на кухню. Включила чайник. Смотрела, как закипает вода.
Десять лет.
За десять лет я слышала про мазню, про несерьёзное занятие, про то, что настоящие художники учатся в академиях, а не по видеоурокам. За десять лет ни одного — хорошо, ни одного — интересно, ни одного — расскажи, как ты это делаешь.
И вот — портрет похожий.
На юбилей меня всё-таки позвали. Нина сказала Серёже, что неловко — художница написала, а её нет. Серёжа передал это как комплимент.
Я надела серое платье, взяла такси. Ехала через весь город, смотрела в окно на мокрый ноябрьский асфальт.
Думала: ну и ладно. Ну и хорошо. Взрослые люди. Может, это и есть мир.
Гостей было человек двадцать. Длинный стол, нарядная скатерть, запах жареного мяса и чего-то сладкого. Портрет висел в гостиной на отдельной стене — Нина распорядилась повесить именно там, под хорошим светом.
Я увидела его, как вошла. Встала. Подумала — ничего, справилась.
Нина подошла ко мне. Взяла за руку. В её прикосновении не было тепла — просто жест, который полагается. Она провела меня к женщине у окна — высокой, в синем, с умными глазами.
— Галя, познакомься. Это Наташа, жена моего Серёжи.
Галина Петровна кивнула.
— Наташа у нас художница, — продолжила Нина. Голос у неё был лёгкий, почти гордый. — Сама написала. Вон тот портрет — её работа.
Галина Петровна посмотрела на портрет. Потом на меня. Потом снова на портрет.
— Серьёзная работа, — сказала она. — Вы где учились?
Я назвала несколько имён — мастер-классы, курсы, три года самостоятельно. Галина Петровна слушала внимательно, без снисхождения.
— У вас хорошее чувство света, — сказала она. — Это редкость.
Нина стояла рядом и улыбалась. Именно улыбалась — как будто это была её победа, её художница, её портрет.
Я стояла и не знала, что сказать.
Потом был тост. Потом второй. Потом Нина попросила гостей посмотреть на портрет поближе — встала рядом с ним, расправила плечи.
— Наташа у нас художница, — повторила она. Уже для всего стола. — Сама написала. С одной фотографии.
Люди смотрели. Кивали. Кто-то сказал — как живая. Кто-то — очень талантливо.
Я сидела на своём месте. В тарелке остывал салат. За окном горели фонари — жёлтые, размытые, ноябрьские.
Пахло духами — несколькими сразу, смешанными, теперь уже неразличимыми. Пахло едой, немного вином, немного праздником.
Нина улыбалась. Принимала поздравления. Указывала на портрет.
Я смотрела на свои руки. Ногти были чистые — я специально отмыла краску, старалась. На указательном пальце левой руки — маленький шрам, я порезалась ещё летом, натягивала холст.
Наташа у нас художница.
Я прокрутила это в голове ещё раз. Потом ещё.
За столом что-то говорили — смеялись, звенели бокалами. Серёжа сидел напротив, жевал, смотрел в телефон под скатертью. Мы не разговаривали весь вечер.
Я думала: вот оно. Десять лет — и вот оно. Не прости. Не я была неправа. Просто — наша художница. Просто — вот, пожалуйста, я же всегда знала, что она умеет.
Мне стало душно.
Я встала тихо. Взяла сумку. Прошла мимо стола, мимо гостей, мимо Нины — она в этот момент смотрела в другую сторону.
В прихожей было тихо. Горела одна лампочка. На вешалке — чужие пальто, чужие шарфы.
Я увидела себя в зеркале — серое платье, прямая спина, усталое лицо.
— Наташа.
Я обернулась. В дверях стояла Нина. Без улыбки. Просто смотрела.
— Ты уходишь?
— Да.
— Почему?
Я помолчала. Смотрела на неё. На её прямую осанку, на её строгое лицо — то самое, которое я писала три недели, которое знаю теперь, наверное, лучше, чем своё.
— Нина, — сказала я. — Вы сегодня назвали меня художницей.
Она не ответила.
— Десять лет вы называли это пачкотнёй.
Тишина.
— Я рада, что портрет вам понравился, — сказала я. — Но это была последняя работа, которую я сделала для вас.
Такси я поймала у подъезда. Водитель был молчаливый, что хорошо — я не смогла бы говорить.
Ехала через ночной город. За окном тянулись фонари, магазины с погашенными витринами, остановки с одинокими людьми. Обычный ноябрьский вечер. Город жил своей жизнью — не знал и не интересовался.
Серёжа позвонил, пока я ехала. Я посмотрела на экран. Не взяла.
Дома я сразу пошла в мастерскую. Включила свет. Постояла у пустого холста — того самого, загрунтованного, который стоял здесь ещё до портрета.
Взяла кисть.
Я думала — что теперь. Что Серёжа вернётся и мы поговорим, и будет тяжело. Что Нина, может, обидится, а может, и нет — у неё хватит гордости сделать вид, что ничего не было. Что всё это — семья, юбилей, портрет — теперь лежит между нами, как что-то, что уже не спрятать.
Но кисть держала ровно.
Я стояла в своей мастерской, в своём свете, с кистью в руке. И впервые за долгое время не чувствовала, что мне надо что-то объяснять.
Она поступила правильно или всё-таки перегнула? Или Нина по-своему всё-таки признала — просто так, как умела?
