— Где ты был?
Он стоял в коридоре с рюкзаком и смотрел в пол. Не на меня, не на Андрея — в пол. Я шагнула к нему, но остановилась на полпути: что-то в его позе говорило «не подходи».
— Нигде.
Четыре дня. Четыре дня я звонила ему каждые два часа, и он либо не брал, либо отвечал односложно. Четыре дня я перемывала одну и ту же посуду, заваривала чай и выливала нетронутым, смотрела в окно на одни и те же машины во дворе. На третий день Андрей сказал: «Юль, хватит — он скоро вернётся». Я не ответила. Поставила кружку на стол — она звякнула о блюдце громче, чем надо.
Мишке было шестнадцать. Сейчас ему уже семнадцать — с ноября. За этот год в нашем доме что-то сломалось, и я никак не могла понять, что именно и когда.
Причиной того ухода было то, что Андрей выбросил его гитару.
Не продал, не спрятал. Именно выбросил — поставил у мусорных баков, в девять вечера, и не сказал мне ни слова. Я узнала от соседки с третьего этажа — она видела из окна и написала в чат подъезда. Я прочитала сообщение за завтраком, и у меня в голове сначала стало очень тихо, а потом — очень шумно.
Андрей сидел напротив с кофе и газетой. Я смотрела на него и ждала, что он сам скажет. Он не сказал.
Та гитара стоила восемь тысяч. Мишка копил на неё полгода — откладывал из карманных денег, мыл машины во дворе за триста рублей. Восемь тысяч — и полгода жизни пятнадцатилетнего парня. Просто у мусорных баков.
Я тогда убрала тарелки, завернула недоеденные бутерброды в плёнку и положила в холодильник.
Разговор с Андреем у нас случился ещё тогда, до ухода Мишки, — и именно тот разговор я теперь прокручиваю снова и снова.
Мы стояли на кухне. Андрей был спокоен, даже немного устал — не от ссоры, а как будто от необходимости объяснять очевидное.
— Он не учится, Юль. Сидит с этой гитарой до часа ночи, в школе три двойки за четверть.
— Он подросток.
— Все подростки нормально учатся.
Я хотела сказать: не все. Хотела сказать: ты же сам рассказывал, что в десятом классе завалил химию и биологию. Но не сказала — промолчала, и это молчание потом обернулось тем, чем обернулось.
— Я выбросил гитару, — сказал он, — потому что слова не помогали. Ты сама это говорила.
Я правда это говорила. Несколько месяцев назад, в другом контексте, по другому поводу — что Мишка не слышит слов, только последствия. Андрей запомнил и применил по-своему. И я стояла, не зная, злиться ли на него или на себя.
— Это была его вещь, — сказала я наконец. — Не наша.
Андрей пожал плечами:
— Живёт в нашем доме — значит, наша.
Потом, уже ночью, я думала: может, я слишком мягкая. Может, Андрей прав, и Мишка давно сел нам на голову, и нужна была именно такая жёсткость. За шесть лет нашего совместного воспитания — Андрей появился в нашей жизни, когда Мишке было десять — было уже не меньше двадцати подобных моментов. Двадцать раз, когда Андрей делал что-то без меня, и каждый раз у него находилось объяснение, которое я не могла разбить полностью.
Я вышла на кухню. Переложила вилки из левого ящика в правый. Потом переложила обратно.
Мишка вернулся на четвёртый день. Ночевал у Димки — одноклассника, мать которого позвонила мне в первый же вечер и сказала, что он у них, живой, не голодный, успокойся. Я успокоилась настолько, что перестала плакать. Только сидела и смотрела в стену.
Андрей встретил его в коридоре первым.
— Ну, вернулся. Умылся бы.
Мишка не ответил. Прошёл мимо, в свою комнату, закрыл дверь. Не хлопнул — именно закрыл, тихо и окончательно.
Я постучала через полчаса.
— Войди.
Он лежал на кровати лицом к стене. В комнате пахло чужим — чужим мылом, чужим домом, чужой едой.
Я села на край кровати. Молчала. Слышала, как капает кран в ванной — давно надо было вызвать слесаря, всё откладывала. Где-то снаружи проехал трамвай, звякнул на повороте. В квартире сверху кто-то смотрел телевизор — через перекрытия плыл глухой смех студии.
На обоях над его столом была царапина — длинная, с детства, от упавшей полки. Сейчас зачем-то провела по ней пальцем. Поверхность была шероховатой, старой, чуть прохладной.
— Мам.
— Да.
— Он не имел права.
Во рту у меня был привкус холодного чая — я пила ещё час назад, почему-то ощутила именно сейчас.
— Я знаю.
— Ты же знала что он выбросил. Ещё утром. Почему ничего не сделала?
Я смотрела на его плечо. На застиранный шов кофты. Подумала: надо купить ему новую — эта совсем вышла из вида. Потом поняла, что думаю не о том.
— Я не успела, — сказала я. И это была правда, и одновременно не вся правда.
— Полгода, мам. Полгода я копил.
— Я знаю.
— Тогда почему ты молчишь, когда он что-то делает?
Я не нашлась с ответом. Переложила руки с колен на колени — сначала так, потом иначе. За стеной что-то переставлял Андрей — слышны были тяжёлые шаги, скрип дверцы шкафа.
— Потому что боюсь, — сказала я наконец. — Что если я начну с ним ругаться — вы с ним оба уйдёте в разные стороны. И я окажусь посередине одна.
Мишка помолчал.
— Ты уже посередине, — сказал он тихо. — Только никому это не помогает.
После того разговора прошло три месяца. Мы купили Мишке новую гитару — дешевле, за шесть тысяч, в «Авито» нашли хорошую бэушную. Он взял её, поблагодарил без радости, поставил в угол. Играет иногда. Не как раньше.
С Андреем мы поговорили — настоящим разговором, не тем вечным «мы обсудим позже». Я сказала всё, что думала. Он слушал. Потом сказал: «Я не хотел его обидеть. Я хотел чтобы он учился.» Наверное, так и было. Наверное, это делает ситуацию сложнее, а не проще.
Я записала нас троих к семейному психологу — очередь в районную поликлинику была на два месяца вперёд, пошла в частную. Две с половиной тысячи сеанс — деньги, которых особо не было, но я нашла.
Первые два раза Мишка отмалчивался. На третьем — заговорил.
Три раза за ту зиму я ловила себя на том, что набираю Андрею сообщение: «может, не надо было» — и убирала телефон. На четвёртый — написала. Он ответил одним словом: «наверное».
Кружка с отколотой ручкой — его, из той первой зимы, когда он переехал к нам — до сих пор стоит в шкафчике. Я каждое утро её вижу. Переставляю назад, за другие.
Мишка сдал весеннюю четверть без двоек. Первый раз за полтора года.
Я думала, что почувствую облегчение. Почувствовала — и ещё что-то, чему не сразу нашла слово. Потом нашла. Усталость от того, как долго нам пришлось идти к этой обычной, нормальной четвертной оценке.
Семь лет — это не срок. Это просто то, что есть. Каждый день по чуть-чуть.
