— Не вздумай тащить эту грязь в мою кухню, — сказала Юля, брезгливо отодвигая чистую тарелку двумя пальцами с безупречным маникюром.
Я стоял в узком коридоре нашей арендованной однушки и держал в руках два тяжелых пакета из «Магнита». Ручки-майки больно врезались в покрасневшие ладони. На лестничной клетке четвертого этажа старой кирпичной хрущевки, где отродясь не было лифта, сидел пожилой человек в серой пыльной спецовке. Он менял старые деревянные рамы на пластиковые окна в подъезде с самого раннего утра. Было около четырех часов дня. Я поднимался по ступеням и видел, как он тяжело дышит, привалившись спиной к облупленной стене, и пьет пустой кипяток из старого алюминиевого термоса. Ни крошки еды рядом с ним не было.
Восемь лет. Ровно столько мы были вместе. Восемь лет я списывал её брезгливо поджатые губы и колючий взгляд на усталость, на стресс на работе, на плохую погоду или магнитные бури. Я ставил пакеты с продуктами на пол, снимал ботинки и шел мыть руки, убеждая себя, что просто попал под горячую руку.
— Я всего лишь налью ему тарелку вчерашнего борща, — ответил я, стараясь говорить максимально спокойно. — Человек работает с семи утра. На улице плюс пять. Он замерз и голоден.
— У него есть своя кухня, — отрезала Юля, не отрывая взгляда от экрана смартфона. — И жена, наверное, есть, которая должна ему собирать контейнеры. Это не наша проблема.
Я посмотрел на ее идеально ровную спину в шелковой домашней блузке. Затем перевел взгляд на свои руки, на которых отпечатались красные полосы от тяжелого пластика пакетов. В левом кармане моей куртки тихо звякнули ключи. Я расстегнул молнию, вынул ключи и положил их на тумбочку. Звук металла о дерево показался неестественно громким в повисшей тишине.
Я прошел на кухню, открыл холодильник и достал глубокую миску. Холодный воздух обдал лицо. Я поставил миску на столешницу. Рука машинально потянулась к половнику.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
— Послушай меня, — Юля отложила телефон экраном вниз и повернулась. В её голосе не было крика или истерики. Она говорила ровно, рассудительно, как учительница с нерадивым школьником. — У него есть зарплата. Сейчас таким рабочим платят по восемьдесят, а то и по девяносто тысяч в месяц. Это приличные деньги. Если он сам выбрал не брать с собой обед или не идти в столовую — это его личный выбор. Почему я должна кормить чужого мужика нашими продуктами?
Я включил газ. Конфорка вспыхнула синим венцом. Поставил кастрюлю на огонь.
— Это просто тарелка супа, Юль.
— Это не просто тарелка супа, — она подошла ближе, опираясь бедром о край столешницы. — Я просто хочу, чтобы мы перестали раздавать свое и накопили наконец на первый взнос. Чтобы мы вылезли из этой дыры и поехали в отпуск как нормальные люди, а не кормили весь подъезд и всю улицу.
Её слова звучали логично. Настолько логично, что любой посторонний человек, услышав наш разговор, скорее всего, встал бы на её сторону. Мы действительно отдавали за эту квартиру в Москве шестьдесят пять тысяч каждый месяц. Мы действительно экономили, чтобы скопить на свое жилье. Она хотела безопасности и уюта для нашей семьи. В этом не было ничего злодейского.
Но это был уже третий раз за этот год. Первый раз случился прошлой зимой, когда курьер привез ей заказ под проливным ледяным дождем, промок до нитки, а она даже не дала ему бумажных полотенец вытереть лицо, захлопнув дверь со словами, что от него натекла лужа на паркет. Второй раз — в поликлинике, когда она громко отчитывала пожилую санитарку за то, что та слишком медленно моет пол перед кабинетом.
— Он не просил у нас еды, — сказал я, помешивая борщ, который начал закипать по краям. — Я сам предложил.
— Вот именно, — вздохнула Юля. — Твой комплекс спасателя когда-нибудь нас разорит. Ты бы о жене так заботился.
Я молча снял кастрюлю с плиты.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я налил горячий суп в глубокую пластиковую тарелку, отрезал три толстых куска черного хлеба и положил рядом пару домашних котлет из лотка, который купил вчера в кулинарии на углу. Юля стояла у окна, скрестив руки на груди, и всем своим видом демонстрировала полное отстранение.
— Я отнесу это ему, — сказал я, беря тарелку в одну руку, а хлеб с котлетами в другую. — Вернусь через пару минут.
Она не ответила. Только дернула плечом.
Я вышел на лестничную клетку. Рабочий все так же сидел на ступеньках, прикрыв глаза. Услышав шаги, он поднял голову. Лицо у него было серое от бетонной пыли, глубокие морщины вокруг глаз казались нарисованными углем.
— Вот, поешьте, — я протянул ему горячую тарелку. Пар поднимался в прохладном подъездном воздухе.
Он посмотрел на меня с таким удивлением, словно я протянул ему слиток золота.
— Да вы что, хозяин… Неудобно как-то, — его голос хрипел, мозолистые пальцы с въевшейся грязью нерешительно зависли в воздухе.
— Берите. Оно горячее.
Он осторожно взял пластиковую тарелку обеими руками, словно греясь об нее. Я кивнул ему, развернулся и зашел обратно в квартиру, аккуратно прикрыв за собой тяжелую металлическую дверь, чтобы не хлопать.
Я не пошел сразу на кухню. В коридоре я вспомнил, что оставил в кармане куртки бумажник, и потянулся к вешалке. В этот момент из кухни донесся голос Юли. Она говорила чуть громче обычного — так, как люди говорят, когда записывают голосовое сообщение в мессенджере, поднося нижний торец телефона близко ко рту.
Да, Свет, прикинь, он опять из себя мать Терезу строит. Жалкое зрелище, честно говоря.
Моя рука замерла на полпути к карману куртки. Я перестал дышать.
Какому-то бомжу из подъезда потащил наши продукты. Я тебе клянусь, я терплю эти его нищебродские закидоны только потому, что он аренду полностью на себе тянет, и в суд по долгам за мою студию не лезет. Мои деньги — это мои деньги, а с него хоть какая-то польза. Но как же он меня бесит своей этой простотой деревянной…
Я стоял в полутемном коридоре. Лампочка над зеркалом мигала, требуя замены уже второй месяц. В голове было совершенно пусто.
Два с половиной миллиона рублей. Именно столько я вложил в её студию лазерной эпиляции, которая с треском прогорела полтора года назад. Я взял кредит, чтобы закрыть долги перед поставщиками и арендодателями, чтобы на нее не подали в суд. Я выплачивал его каждый месяц, урезая свои расходы до минимума, отказываясь от нового пальто и ремонта машины. Я искренне верил, что мы — команда, что у нас просто временные трудности.
А сейчас я слышал, как она буднично, ровным тоном оценивает мою полезность. Как старого, не очень удобного, но пока еще нужного бытового прибора.
Может, я сам виноват? Может, я слишком много позволял, слишком часто закрывал глаза на мелкие уколы, приучив её к тому, что мое терпение бесконечно? Я всегда боялся скандалов, избегал острых углов. В глубине души мне было стыдно признаться даже самому себе, что я просто боюсь остаться один в свои сорок два года. Боюсь признать, что все эти восемь лет были пустой тратой времени и сил.
Я машинально потянулся к полке для обуви. Взял губку с пропиткой и начал медленно, методично протирать носок своего левого ботинка. Пыли на нем не было. Но я тер и тер черную кожу, пока она не начала блестеть неестественным глянцем. Я делал это, потому что мне нужно было чем-то занять руки, чтобы они не дрожали.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я вошел на кухню. Юля сидела за столом, листая ленту новостей. Увидев меня, она быстро смахнула приложение и заблокировала экран.
Я остановился в дверном проеме.
В нос резко ударил запах её парфюма — тяжелого, сладкого, с нотами ванили и сандала. Этот флакон я подарил ей на Восьмое марта. Он стоил почти как половина моего платежа по кредиту. Сквозь этот густой аромат пробивался едва уловимый, кислый запах старой заварки из раковины.
Старенький холодильник у стены внезапно дернулся, компрессор натужно загудел, заполняя паузу низким, вибрирующим шумом. Этот звук всегда раздражал меня по утрам, но сейчас он казался единственным реальным ориентиром в комнате.
Мой взгляд упал на клеенку, покрывавшую обеденный стол. Она была с рисунком в мелкую клетку. Я начал считать эти клетки. Одна, две, три, четыре… Возле края стола рисунок стирался, образуя белесое пятно. Я смотрел на это пятно так внимательно, словно от него зависела моя жизнь. Почему мы никогда не купили нормальную скатерть?
Пальцы правой руки, сжимавшие косяк двери, вдруг стали ледяными и неметь. Я чувствовал шероховатость дешевого шпона под подушечками пальцев. Дерево чуть царапало кожу. В горле стоял странный, металлический привкус, будто я только что разжевал таблетку аспирина без воды.
Нужно не забыть купить новые фильтры для вытяжки, пронеслась в голове совершенно идиотская мысль. Старые совсем забились жиром.
— Ты чего застыл? — спросила Юля, нахмурив идеально выщипанные брови. — Корону поправлять тяжело?
— Я слышал, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, словно я долго молчал.
— Что ты слышал? — она чуть приподняла подбородок.
— Кому ты отправляла голосовое. Про аренду. И про пользу.
Она не покраснела. Не вскочила с места. Не начала оправдываться. Её лицо просто застыло на секунду, а затем черты стали жесткими и острыми.
— Ну слышал и слышал, — она пожала плечами, глядя мне прямо в глаза. — А что не так? Разве это не правда? Я живу с тобой, потому что пока не могу позволить себе снимать нормальное жилье одна. А ты со мной — потому что без меня ты окончательно превратишься в унылого деда со своими рабочими и борщами. Мы квиты.
Мы квиты.
Эти два слова ударили по ушам сильнее, чем если бы она начала кричать.
— Понятно, — я разжал пальцы, отпуская дверной косяк.
— Да брось, — она поморщилась. — Только не надо драм. Раздул из-за тарелки супа.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я не стал отвечать. Я просто развернулся и пошел в комнату. Достал из шкафа свою дорожную сумку. Я складывал туда рубашки, джинсы, белье, зарядку от телефона, ноутбук. Вещей оказалось до смешного мало. Восемь лет жизни поместились в одну черную спортивную сумку и небольшой городской рюкзак.
Юля не заходила в комнату. Я слышал, как на кухне шумит вода в раковине — она мыла свою чашку. Она была уверена, что я остыну. Что я постою в прихожей с сумкой, поиграю в гордость, а потом разберу вещи, потому что мне некуда идти. Потому что я удобный.
Я надел куртку. Взял сумку за ручки. Тяжесть нейлоновой ткани приятно оттянула плечо, возвращая чувство реальности. Я прошел мимо кухни к входной двери.
— Ключи оставишь? — донеслось из кухни. Ровный, спокойный голос.
Я достал свою связку, снял с кольца длинный ключ от верхнего замка и плоский от нижнего. Положил их на тумбочку рядом с тем местом, где лежал рожок для обуви. Застегнул молнию на куртке до самого верха.
Я вышел на лестничную клетку и тихо закрыл за собой дверь. Рабочего на площадке уже не было. У окна стояла аккуратно сложенная пустая пластиковая тарелка, прижатая сверху небольшим куском кирпича, чтобы легкий сквозняк не унес её на грязный бетонный пол.
Мой долг за ее бизнес в банке составлял еще четыреста двадцать тысяч рублей. Кредит был оформлен на мое имя. Больше никаких оплат чужого комфорта и попыток заслужить уважение покупками не будет.
