Светлана Павловна звонила мне чаще, чем родная мать.
Это не преувеличение. Мама звонила по воскресеньям, в восемь вечера, коротко: живой? живой. Светлана Павловна — в любой день, в любое время, и всегда было что-то важное. То трубу прихватило на даче, то сосед снова паркуется поперёк ворот, то надо отвезти её подругу Зину на обследование, потому что у Зины нет машины, а такси дорого.
Я отвозил. Ехал. Чинил. Разговаривал с соседом.
Тринадцать лет.
Она называла меня Максимчик. Говорила: ты нам как сын. За столом на Новый год поднимала рюмку и добавляла: настоящий. Слово «настоящий» каждый раз звучало чуть громче, чем нужно. Я списывал это на шампанское.
Моя мать живёт в Воронеже. Я перебрался в Москву в двадцать три года, снимал углы, потом комнату, потом однушку на Войковской. Когда познакомился с Катей, Светлана Павловна сказала: наконец-то в доме появился мужик. Её муж умер за три года до нашего знакомства. Она осталась одна с дочерью в трёхкомнатной на Профсоюзной.
Я не жалел. Честно. Мне нравилось быть нужным.
Дача, водопровод, ворота, Зина с её обследованиями — это казалось нормальным. Семья. Я думал: вот оно. Вот чего мне не хватало в этом городе. Не квартиры, не прописки — а ощущения, что ты своим трудом вписан в чью-то жизнь.
Но потом начался развод — и всё стало на места.
Первые признаки я замечал ещё за год до того, как Катя произнесла слово «развод». Разговоры стали короче. Ужины — реже. Однажды я вернулся с работы в половине десятого, а она сидела на кухне с телефоном и не подняла голову.
Я сел напротив.
— Устала, — сказала она. — Не сейчас.
«Не сейчас» растянулось на несколько месяцев.
Светлана Павловна в то время звонила как прежде. Про сосну на даче, которую надо спилить. Про автосервис, где обманули на замене масла. Я отвечал. Ехал. Разбирался. Думал — ну вот, хотя бы здесь всё нормально.
Потом Катя сказала, что хочет развестись.
Не ночью, не в слезах. Утром, за кофе, спокойно — как о том, что заканчивается молоко. Я не нашёлся что ответить. Сидел и смотрел на её руки. Она держала кружку двумя ладонями. Руки были спокойные.
Тринадцать лет. Кружка двумя ладонями.
Квартира была записана на Катю. Мы покупали её вместе — я вложил накопления, она взяла на себя ипотеку, оформили на неё: так было удобнее по налогам, объяснял риелтор. Плюс три года назад я взял потребительский кредит на ремонт — двести сорок тысяч, выплачивал сам. Светлана Павловна тогда сказала: молодец, Максимчик. Хозяин.
Хозяин.
Я думал: ладно. Взрослые люди, разберёмся. Имущество, кредит, съезжать — всё решаемо. Главное что Светлана Павловна держится в стороне. Не влезает.
Я ошибался.
Это случилось в квартире тёщи. Мы пришли вместе с Катей — забрать кое-что из вещей, которые та хранила у матери. Катя пошла в дальнюю комнату разбирать коробки. Светлана Павловна предложила мне чай. Я сел на кухне.
Она вышла к дочери.
Дверь осталась приоткрытой. Я не подслушивал — просто не закрыл за ней плотно, а потом голос Светланы Павловны стал чуть громче, как всегда бывает, когда человек говорит то, что давно держал в себе и наконец выпустил.
— Квартира записана на тебя? — спросила она.
Катя что-то ответила тихо.
— Хорошо, — сказала Светлана Павловна. — Тогда пусть съезжает. Нечего тянуть.
Пусть съезжает.
Я сидел на кухне. Чай дымился. На подоконнике стоял горшок с геранью — та самая, которую я привёз ей три года назад с рынка в Бирюлёво, потому что она сказала: хочу герань, но некому съездить. Красная. Она её поливала каждые два дня, я знал, потому что она рассказывала про это.
Герань цвела. Я смотрел на неё и ждал, что внутри что-то перевернётся.
Не перевернулось.
Просто стало тихо. Очень ровно и тихо.
Я понял тогда то, что, наверное, понимал давно — только не формулировал. Светлана Павловна любила не меня. Она любила зятя. Роль. Человека, который приедет починить трубу, отвезёт Зину, привезёт герань. Пока я был зятем — я был как сын. Когда стал бывшим — стал никем. Даже меньше: помехой.
Это не предательство. Это просто правда про то, как устроено.
Я встал. Поставил кружку в раковину. Сполоснул — привычка. Вышел из кухни, заглянул в комнату.
— Я подожду внизу, — сказал я Кате.
Светлана Павловна посмотрела на меня. Я улыбнулся ей — не зло, просто вежливо. Она не ответила.
Я вышел. Спустился. Сел в машину. Долго не заводил — просто смотрел в лобовое стекло на двор, на лавочки, на качели. На этих качелях я когда-то качал соседскую внучку — пока хозяева были на даче, а девочку не с кем было оставить. Светлана Павловна тогда сказала: что бы мы без тебя делали, Максимчик.
Что бы вы без меня делали.
Наверное, нашли бы кого-нибудь другого.
Суд был в марте. Короткий. Катя не претендовала на мои вещи, я — на квартиру. По кредиту договорились: остаток делим, она переводит мне половину. Судья спросила, нет ли имущественных споров. Мы сказали: нет.
Светлана Павловна пришла тоже — сидела на скамейке в коридоре суда, в пальто, с сумкой на коленях. Мы поздоровались кивком. Она смотрела куда-то мимо меня. Я заметил, что она постарела за эти несколько месяцев. Правда постарела — осунулась, под глазами тени.
Мне не стало от этого ни лучше, ни хуже. Просто факт.
После суда я вернулся в съёмную квартиру на Нагатинской — однушка, третий этаж, вид на торговый центр. Поставил чайник. Сел у окна.
Позвонила мама из Воронежа. Я поднял трубку.
— Ну как ты там, Максим?
— Нормально, — сказал я.
— Точно?
Я помолчал секунду.
— Точно. Просто разобрался с одной вещью.
Мама не стала уточнять. Она умеет не уточнять.
Я знаю, что некоторые скажут: надо было бороться за квартиру. Тринадцать лет, ремонт за свои деньги, кредит двести сорок тысяч — это аргументы. Может, и так. Только я не хотел больше ничего доказывать людям, которые уже приняли решение.
Светлана Павловна думала, что любила меня. Может, и любила — по-своему. Просто её любовь была к тому, кем я был для неё. Не ко мне.
Это не её вина. Так бывает.
Я варю кофе сам. Езжу к маме в Воронеж раз в два месяца. Никакой Зины, никаких сосен на даче.
Правильно ли я сделал — не знаю. Иногда думаю: нет. Иногда думаю: а что изменилось бы?
Ничего. Просто было бы громче.
А я устал от громкого.
Он поступил правильно — или всё-таки зря не стал бороться за своё?
