— Убери это в холодильник, мам. Или лучше забери домой. Поля такое больше не ест, — Алина отодвинула пластиковую коробку с «Медовиком» на край кухонного острова.
Торт я купила по дороге, в «Пятёрочке». Обычный торт, с крошкой на боках. Полина всегда любила обковыривать эту крошку пальцем, пока никто не видит. Я стояла посреди огромной, залитой светом кухни, не снимая старой кожаной сумки с плеча. Сумка оттягивала руку.
Семь лет я заваривала Полине ромашку по ночам, когда она кашляла. Семь лет я водила её в садик, штопала колготки, сидела на больничных и лепила с ней снеговиков во дворе нашей старой панельки, пока Алина «искала себя», меняла работы, ездила на тренинги личностного роста и устраивала личную жизнь. А теперь мой торт не подходил по статусу.
Я смотрела на глянцевую поверхность стола, на которой пластиковая коробка с жёлтым ценником выглядела как мусор. Тогда я не понимала, что дело вовсе не в сахаре и не в дешёвых коржах.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Алина достала из стеклянного шкафа высокий стакан, налила воды из кулера, встроенного прямо в стену. Поставила передо мной.
— Мам, ты бледная. Выпей воды, а то опять давление скакнет, как в прошлый вторник, — она придвинула стакан ближе. В её голосе не было злости. Была привычная, чуть снисходительная забота взрослого, успешного человека о непутёвом родственнике.
Я села на высокий барный стул. Ноги не доставали до пола. В этих новых гостевых тапочках из белого войлока я чувствовала себя чужой. Квартира на двадцать четвёртом этаже, которую купил новый муж Алины, Игорь, пахла чем-то неуловимо дорогим. Ни пылинки. Ни одной брошенной игрушки.
Только за этот месяц Алина отменяла мой приезд четыре раза. То у Полины дополнительные занятия по английскому, то они уехали за город, то девочка устала после бассейна. Сегодня я приехала без звонка. Просто вышла из автобуса и пошла к новому элитному ЖК. Охранник пропустил только потому, что Алина, видимо, забыла убрать мою фамилию из старых списков.
— Она в своей комнате, делает проект для гимназии. Не нужно её отвлекать, — Алина села напротив. На ней был шелковый домашний костюм, идеальная укладка.
Я обхватила стакан обеими руками. Стекло было ледяным.
Я ведь сама всё это допустила. Все эти семь лет я молчала, когда Алина привозила Полину в воскресенье вечером и пропадала до следующей пятницы. Я оправдывала её перед соседями: «Алиночка работает, ей тяжело одной». Но если честно, мне было стыдно признаться даже себе: я боялась, что люди назовут мою дочь кукушкой, а меня — неудачницей, воспитавшей плохую мать. А ещё… ещё мне нравилось быть нужной. Нравилось, что маленькие ручки обнимают меня по утрам, что я для кого-то — целый мир. Я попалась в эту ловушку собственной значимости. И вот теперь мир переехал в квартиру с мраморными полами.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
— Я просто хочу её увидеть. На десять минут, — я подвинула сумку на колени, перебирая потертую ручку.
— Мам, давай начистоту, — Алина вздохнула, сложив руки в замок. — Игорь оплатил Поле частную школу. Там учатся дети… ну, других людей. Поля сейчас адаптируется. Ей нужно соответствовать. А ты приходишь, приносишь эти дешевые сладости, рассказываешь ей про скидки на гречку и как ты в очереди в поликлинике стояла. Ты тянешь её назад.
Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле.
Шестьсот тысяч рублей. Столько я выручила пять лет назад за родительскую дачу под Серпуховом. Я продала её не глядя, когда у Поли обнаружили сильную астму, а Алине срочно нужны были деньги на курсы дизайна, чтобы «наконец-то начать зарабатывать». Все эти деньги до копейки ушли на детские ингаляторы, платных пульмонологов, поездки на море для девочки и Алинин ноутбук. У меня не осталось ничего, кроме пенсии в девятнадцать тысяч. И теперь мне говорили про скидки на гречку.
Я встала, подошла к мойке. Взяла чистую чайную ложку с сушилки и зачем-то начала мыть её под краном. Просто чтобы не смотреть на дочь. Вода шумела.
А может, она права? Может, я действительно тяну ребёнка в нищету? Что я могу ей дать теперь? Свои старые сказки? Поездки на трамвае до конечной? Девочке нужно будущее, языки, нормальное окружение. Я выключила воду. Ложка блестела.
На столешнице, рядом с Алиной, загорелся экран её телефона. Сообщение высветилось крупным шрифтом поверх заставки.
Игорь: «Ты спровадила мать? У нас ужин с Петровыми в семь, мне этот колхоз на кухне не нужен.»
Алина быстро смахнула уведомление, перевернула телефон экраном вниз. Посмотрела на меня. Она поняла, что я прочитала.
— Мам…
— Колхоз, — тихо повторила я. Положила мокрую ложку на мрамор. — Значит, колхоз.
— Не цепляйся к словам. Игорь просто любит порядок. Он обеспечивает нас обеих. И он прав: Поле нужен пример успешной жизни. Ты со своей пенсией не можешь показать ей мир. А мы можем. Поэтому да, я ограничиваю ваше общение. Это для её же блага.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я стояла у кухонного острова. Воздух в огромной комнате вдруг стал тяжелым, густым.
Холодильник, встроенный за деревянными панелями, издал тихий, ровный гул. Этот звук казался самым громким в квартире.
В воздухе пахло сандалом и ванилью — от черных палочек в стеклянном флаконе на подоконнике. Запах был сладкий, удушливый, он оседал на языке привкусом дорогого мыла.
Я смотрела на свои руки. Пальцы, лежащие на краю столешницы, казались чужими. Мрамор под ними был неестественно гладким, ледяным, как могильная плита. Я провела подушечками по тонкой серой прожилке в камне.
В голове пронеслась странная, совершенно пустая мысль: «Я забыла полить герань на балконе. Земля совсем пересохнет к вечеру». Эта мысль билась об стенки черепа, пока дочь сидела напротив.
Блестящий хромированный кран отражал свет встроенных ламп. На носике висела одна капля воды. Я смотрела на неё и ждала, когда она сорвется вниз. Она набухала, растягивалась, преломляя желтый свет.
Капля упала. Звякнула о металлическую решетку слива.
— Тебе лучше не приходить сюда больше, — сказала Алина. Голос был ровным. — И не звонить ей на телефон. Я сама буду присылать фотографии по праздникам.
Она открыла ящик стола, достала белый конверт и положила его рядом с моим стаканом воды.
— Здесь тридцать тысяч. Это тебе на витамины. Я буду переводить такую сумму каждый месяц. Только, пожалуйста, дай нам жить своей жизнью.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я посмотрела на конверт. Он был плотный, хрустящий. Потом перевела взгляд на пластиковую коробку с тортом.
В коридоре скрипнула дверь.
— Бабушка? — раздался тонкий, неуверенный голос Полины.
Я дернулась. Повернула голову. Девочка стояла в проеме, в красивой школьной форме, с планшетом в руках. Она вытянулась, похудела.
— Поля, иди в комнату, бабушка уже уходит, — резко бросила Алина, вставая.
Я не сказала ни слова. Я просто взяла свою сумку с барного стула. Оставила на столе нетронутый торт. Оставила стакан с водой. Оставила белый конверт.
Сняла войлочные тапочки в прихожей, обула свои растоптанные ботинки. Алина стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Полина так и не вышла из комнаты. Щелкнул тяжелый замок входной двери.
Я ехала в пустом автобусе к своей станции метро. За окном мелькали новые высотки, рекламные щиты, серые развязки. В груди не было ни слез, ни злости. Только звенящая, холодная пустота.
Семь лет я отдавала всё, что у меня было, чтобы вырастить этого ребёнка. Я заменила ей мать, когда это было удобно. И меня вычеркнули, как только я стала портить картинку.
На кухонном столе в моей квартире так и стоит маленькая кружка с зайцем. С отбитым ушком, старая, из которой Полина пила молоко перед сном. Я подошла к столу, посмотрела на неё. Потрогала шершавый скол на керамике.
Семь лет жизни — это просто услуга, срок годности которой истек. Больше я в этот дом не позвоню. Больше я не буду ждать выходных. Счёт закрыт.
