— Ваш талон К-14, пройдите в шестое окно, — разнесся по залу МФЦ равнодушный металлический голос.
Максим поднялся с пластикового стула, одернул полы дорогого темно-синего пиджака и подошел к стойке. Я смотрела на его спину. Прямая осанка, уверенный разворот плеч. Он расписался в заявлении об окончательном снятии обременений с нашего старого общего счета, поблагодарил сотрудницу и повернулся ко мне. На его запястье тускло блеснули массивные часы. Я не разбиралась в швейцарских брендах, но отлично понимала, что эта вещь стоит больше, чем вся моя жизнь за последние годы.
Ровно пять лет я тянула нашу семью на себе. Пять долгих лет мы жили в съемной угловой хрущевке на пятом этаже, где никогда не было лифта, а по весне по стенам ползла черная плесень. Я работала старшим менеджером в логистической компании, брала бесконечные ночные смены, выходила по выходным на инвентаризацию складов. Максим тогда «искал себя». Он лежал на продавленном диване, сутками смотрел ролики про масштабирование бизнеса и жаловался на узость российского рынка. Я верила ему. Я варила пустые щи, зашивала его домашние штаны и убеждала маму по телефону, что у мужа просто затянувшийся кризис.
Он протянул мне мою копию выписки. Его пальцы были ухоженными, с аккуратным салонным маникюром. Раньше под этими ногтями въедалась машинная смазка, когда он пытался чинить мой старый ноутбук.
— Вот и всё, — сказал Максим. — Официально ничего общего.
Я взяла бумагу. Край листа неприятно резанул подушечку пальца. Я аккуратно сложила выписку вдвое и убрала в свою потертую кожаную сумку. На дне сумки лежала еще одна справка — из налоговой. Та самая, без которой он не сможет закрыть квартал в своей новой фирме. Я медленно закрыла молнию, оставив налоговую справку внутри.
Мы вышли на улицу. Ветер швырнул в лицо горсть мелкой, колючей мороси. Я поежилась, запахивая полы тонкого демисезонного плаща.
Максим нажал кнопку на брелоке. В двадцати метрах от нас приветливо мигнули фары тяжелого черного внедорожника. Запахло мокрым асфальтом и выхлопными газами. Он подошел к водительской двери, взялся за ручку, но вдруг остановился и обернулся.
— Садись, Юль. Я довезу до метро, дождь начинается. Ты совсем легко оделась, — сказал он.
В его голосе не было ни издевки, ни снисхождения. Только спокойная, человеческая забота. От этого стало еще невыносимее.
— Не нужно. Мне в другую сторону, — ответила я, отворачиваясь.
Я зашагала в сторону автобусной остановки, чувствуя, как влага пропитывает замшу моих ботинок. Мне нужно было ехать в свою арендованную однушку на окраине Москвы, за которую я отдавала пятьдесят пять тысяч каждый месяц. Моя зарплата составляла восемьдесят пять. Остатка едва хватало на еду и проезд.
По пути я зашла в «Пятерочку». Взяла с холодной полки пачку пельменей по желтому ценнику, бросила в корзину. Стоя в очереди на кассу, я достала телефон и открыла приложение для знакомств. Сорок три свидания. Именно столько раз за последние два года я сидела в дешевых кофейнях с чужими мужчинами. Был тридцативосьмилетний «криптоинвестор», который на первой встрече предложил поделить счет за два латте. Был сорокапятилетний менеджер, жаловавшийся, что бывшая жена отняла у него любимого кота, и предлагавший мне переехать к его маме. Ни одного успешного, уверенного в себе человека. Ни одного такого, каким стал мой бывший муж сразу после нашего развода.
Я удалила приложение. Палец дрожал.
Больше всего я боялась признаться своей подруге Даше, что совершила самую чудовищную ошибку в своей жизни. Два года назад я не выдержала. Я собрала чемодан и ушла, устав тащить на себе неудачника. Я думала, что избавляюсь от балласта, а оказалось — я своими руками вылепила проект, плодами которого теперь пользуются другие. Полтора миллиона рублей. Именно такую сумму я взяла в кредит наличными на свое имя, чтобы он купил оборудование для первой мастерской. Оборудование сгорело. Долг остался на мне. Я плачу его до сих пор, отказывая себе в новых сапогах. А он через полгода после моего ухода нашел инвестора, перезапустил идею и взлетел.
Я пробила пельмени на кассе самообслуживания. Чек медленно выполз из щели. Завтра я поеду к нему. Отдам ту самую справку из налоговой.
Жилой комплекс бизнес-класса подавлял своей стерильностью. В просторном холле пахло свежим кофе и дорогой полиролью. Бесшумный скоростной лифт вознес меня на восемнадцатый этаж так плавно, что я даже не почувствовала движения.
Максим открыл дверь в домашнем. На нем были простые серые джинсы и белая футболка, но даже эти вещи сидели безупречно.
— Ты забыла отдать вторую справку, — констатировал он, пропуская меня внутрь.
— Да. Замоталась вчера, — я шагнула в просторную прихожую.
Мы прошли на кухню. Огромные панорамные окна выходили на реку. На столешнице из темного камня стояла профессиональная кофемашина.
— Чай? Или кофе? — спросил Максим, опираясь поясницей о столешницу.
— Просто воды, — я села на высокий барный стул.
— Как ты живешь, Юль? — он налил воду в тяжелый стеклянный стакан и поставил передо мной. — Даша говорила, ты работу сменила.
— Нормально живу. Плачу твой кредит, — слова вырвались сами собой, резкие, как пощечина.
Максим тяжело вздохнул и провел рукой по волосам.
— Мы же договаривались. Я перевел тебе компенсацию при разводе. Больше, чем покрывал остаток долга.
— Ты перевел мне подачку! — мой голос сорвался. — А те пять лет? Мою молодость, мои нервы? Я кормила тебя, я верила в тебя, когда ты лежал лицом к стене! Я инвестировала в тебя всё, что у меня было!
— И ушла ровно за шаг до того, как всё получилось, — тихо, но твердо ответил он. — Ты не инвестировала, Юль. Ты просто ждала гарантий. А когда стало совсем тяжело — ты сдалась.
— Я устала! Я имела право устать! Я потянулась к стеклянной сахарнице, стоявшей на столе. Зачем-то сдвинула её на пару сантиметров вправо. Потом влево. Мне нужно было, чтобы она стояла идеально параллельно краю стола. Сахарница тихо скрежетала по камню.
Может, он прав? Может, я действительно предала его тогда? Я смотрела на свои руки, на короткие ногти без лака, и внутри расползалась липкая, удушливая вина. Я сама разрушила то, что строила.
Экран его телефона, лежавшего на столе, загорелся. Максим мельком взглянул на дисплей, взял аппарат и шагнул в сторону лоджии.
— Да, слушаю, — сказал он, прикрывая за собой стеклянную дверь.
Но дверь закрылась не до конца. В образовавшуюся щель до меня отчетливо доносился его голос.
— Нет, Кир, мы сегодня не поедем за город… Да, Юля заехала. Документы привезла.
Пауза. Он слушал собеседницу.
— Господи, да перестань ревновать. Там не к чему ревновать, понимаешь? Мы абсолютно чужие люди. Она всё еще живет прошлым и какими-то обидами, а я давно перевернул страницу. Да, куплю вино по дороге. Скоро буду.
Я сидела, глядя на идеально выровненную сахарницу. Мои полтора миллиона. Мои пять лет в хрущевке. Мои сорок три унизительных свидания. Для него это просто «живет прошлым». Для него я — назойливое недоразумение, привезшее бумажку, чтобы иметь повод посмотреть на его новую жизнь.
Я резко встала со стула. Схватила свою сумку. Синяя папка так и осталась лежать на барной стойке. Максим вышел с лоджии, убирая телефон в карман. Мы столкнулись в прихожей.
В идеальной тишине квартиры равномерно гудел дорогой встроенный холодильник на кухне. Этот низкий, вибрирующий звук сливался с глухим шумом машин на проспекте далеко внизу.
От серого шерстяного шарфа Максима, небрежно брошенного на пуфик у входа, потянуло смесью табака и чужого женского парфюма. Сладковатый, пудровый запах, от которого у меня мгновенно запершило в горле. Не мой.
Я неотрывно смотрела на матовую черную ручку входной двери. У самого основания на ней была крошечная, едва заметная царапина в форме полумесяца. Я стояла и гадала, чем можно было оставить такой ровный след на металле.
Грубый, жесткий край кожаного ремешка от сумки больно врезался в ладонь. Я сжимала его так сильно, что пальцы совершенно онемели, потеряв чувствительность, словно я держала кусок битого стекла.
Нужно не забыть зайти в аптеку. У меня закончились таблетки от мигрени.
По щиколоткам потянуло ледяным сквозняком из-под тяжелой входной двери. Этот холод медленно поднимался вверх, сковывая икры и заставляя мышцы болезненно сжиматься.
Максим стоял в двух шагах от меня, скрестив руки на груди. Он не делал попыток остановить меня или помочь надеть плащ.
— Мне пора, — сказала я, глядя на царапину на ручке.
— Спасибо за справку, — ровным тоном ответил он.
— Я думала, мы сможем попробовать еще раз. С чистого листа, — слова вырвались против моей воли, жалкие и плоские.
— Чистых листов не бывает, Юль. Я нажала на дверную ручку.
Лифт спускался так же бесшумно. В зеркале на задней стенке кабины отражалась женщина с потухшим взглядом и плотно сжатыми губами. Я вышла из парадного подъезда под усиливающийся дождь и пошла в сторону метро, не раскрывая зонт.
Стало легче. И страшнее — одновременно. Больше не нужно было прокручивать в голове диалоги, которые никогда не состоятся. Не нужно было надеяться, что однажды он позвонит и скажет, что всё понял. Надежда умерла в той стерильной прихожей, отравленная запахом чужого сладкого парфюма. Впереди была только пустая арендованная квартира и необходимость строить свою жизнь заново, с нуля, в сорок один год.
Вечером я сидела на кухне своей однушки. Долго смотрела на экран телефона, где в банковском приложении висел остаток моего старого кредита. Три раза я открывала его контакт. Три раза смотрела на его новую аватарку в мессенджере. На четвертый — смахнула строку влево и нажала «Удалить».
Счет закрыт. Полтора миллиона и пять лет моей жизни остались в прошлом. Больше иллюзий не будет.
