Экран ноутбука был поделён на три равные части.
В левой верхней ячейке сидела Лена. Позади неё виднелись белые обои её съёмной квартиры на Петроградке.
В правой верхней ячейке жевал Максим. На фоне мелькала плазма с какой-то видеоигрой в его московской однушке.
В нижней широкой ячейке был я. Один на кухне площадью в сорок квадратов.
Мы ели пельмени. Молча.
Сорок две недели подряд, каждое воскресенье ровно в девятнадцать ноль-ноль, мы включали видеосвязь. Это было правило Лены. Она называла это «сохранением семейных связей в период трансформации».
Пельмени были данью прошлому. В девяносто восьмом, когда мы только поженились и снимали убитую хрущёвку в Кузьминках, пачка дешёвых пельменей по воскресеньям была нашим главным праздником. Мы лепили их сами, пачкали носы в муке, смеялись.
Теперь Лена покупала фермерские, с индейкой, во ВкусВилле. Максим заказывал из ресторана. Я варил обычные, магазинные, из ближайшего Магнита.
Двенадцать минут жевания под гудение процессора.
Никто не смотрел в камеру. Все смотрели на свои тарелки.
Я сидел в огромном загородном доме по Новорижскому направлению. Пятнадцать миллионов рублей в эти стены. Я строил его семь лет. Для семьи. Для внуков. Чтобы летом пахло сосной, а зимой трещали дрова в камине.
А теперь дом был пуст.
Но тогда я ещё не понимал, что пустота — это не отсутствие людей. Пустота — это когда люди делают вид, что они всё ещё здесь.
───⊰✫⊱───
Лена переехала в Питер десять месяцев назад.
Сказала, что задыхается в Подмосковье. Что в пятьдесят лет женщина имеет право пожить для себя, ходить по музеям и дышать ветром с Невы.
Я не держал. Оплатил ей первый год аренды просторной студии, перевёз вещи. Я думал, это кризис. Думал, она погуляет по набережным, попьёт кофе в модных кофейнях и вернётся в наш дом. Туда, где я высадил для неё туи вдоль забора.
Максим жил отдельно уже пять лет. Квартиру ему мы купили на моё сорокапятилетие. Я сам возил туда стройматериалы, сам ругался с прорабом, чтобы сыну было комфортно начинать взрослую жизнь.
Я остался один в трёхстах квадратных метрах.
Каждый вечер я возвращался с работы, парковал машину в пустом гараже и шёл на кухню. Шаги гулко раздавались в коридоре. Дом был слишком большим для одного человека.
Я попал в ловушку собственных амбиций. Мне было стыдно признаться даже себе, что проект под названием «идеальная семья» с треском провалился. Я работал по четырнадцать часов в сутки, чтобы они ни в чём не нуждались. Я дал им всё.
И они взяли. А потом разъехались по разным углам, оставив мне почётное право оплачивать счета и смотреть на них по воскресеньям через веб-камеру.
───⊰✫⊱───
— Ну, как у вас неделя? — произнесла Лена, проглотив свой фермерский пельмень.
Она всегда начинала первой. Это была её роль — режиссёр нашего воскресного спектакля.
— Нормально, — буркнул Максим, не отрывая взгляда от телевизора за кадром.
— Андрей? — Лена посмотрела прямо в объектив.
— Как обычно, — ответил я. — Подписали договор на поставку. В среду мотался в Тверь на производство.
— Понятно, — кивнула она. Ей не было понятно, и ей не было интересно. — Слушай, Андрей. У Максима там проблема с машиной.
Я перевёл взгляд на ячейку сына. Он даже не повернулся к экрану. Продолжал жевать.
— Что с машиной? — спросил я.
— Стойки полетели, — неохотно ответил Максим. — И резину зимнюю надо брать. В сервисе насчитали сто двадцать тысяч.
— У мальчика зарплата уходит на ипотеку, — мягко добавила Лена. — Ему сейчас тяжело. Надо помочь.
Ипотеку Максим взял на студию для сдачи в аренду. Инвестиция. А коммуналку за его основную квартиру всё ещё оплачивал я. Автоплатежом с зарплатной карты.
Я смотрел на их лица.
Лена в шёлковой пижаме, отдохнувшая, с идеальной укладкой. Максим, сытый, в наушниках от Apple.
Они просили деньги не как одолжение. Они просили их как абонентскую плату за то, чтобы продолжать называть меня мужем и отцом.
И в этот момент меня прострелила мысль. А может, я сам виноват? Я же сам приучил их к этому. Я откупался деньгами каждый раз, когда не знал, о чём с ними говорить. Я построил дом вместо того, чтобы построить отношения. Мне было проще сделать перевод, чем выслушивать упрёки.
— Я перевёл тебе в прошлый вторник пятьдесят тысяч, — сказал я, глядя на сына. — На зубы.
— Ну так то зубы, — огрызнулся Максим. — А это машина. Мне до работы полтора часа на метро пилить, прикажешь?
— Андрей, не начинай, — поморщилась Лена. — Мы же семья. Кто ему ещё поможет, кроме нас?
Она сказала «нас», но платить должен был я. Сама она не работала уже лет пятнадцать.
— Ясно, — тихо сказал я.
───⊰✫⊱───
Я перестал жевать.
Из неплотно закрытого окна тянуло сыростью от подмосковного леса. Где-то в коридоре тихо гудел котёл отопления.
Вилка в моей руке была холодной. Ледяной.
Я смотрел на экран. Изображение Максима слегка тормозило из-за пинга. Он подцепил на вилку кусок мяса — это были не пельмени. Это был стейк. Он даже не удосужился купить пельмени для нашего ритуала. Просто ел доставку, пока мать разыгрывала семейную идиллию.
Лена поправляла волосы. На её заднем фоне в прихожей мелькнуло мужское пальто. Чужое. Я заметил его только сейчас. Серое, кашемировое. У меня такого не было.
Я сидел и смотрел на это пальто. На стейк сына. На себя в нижней ячейке.
Стареющий мужик в пустом доме, с тарелкой слипшихся пельменей за двести рублей.
Я открыл новую вкладку в браузере. Зашёл в личный кабинет банка.
Автоплатеж: ЖКХ Москва (квартира Максима) — статус: Активен.
Автоплатеж: Аренда Санкт-Петербург (квартира Елены) — статус: Активен.
Мой палец лёг на тачпад.
— Андрей, так ты переведёшь? — голос Лены вывел меня из оцепенения. — Максиму в сервис завтра утром ехать.
— Нет, — сказал я.
— Что нет? — не поняла она.
— Не переведу.
Максим наконец-то повернулся к экрану. Снял один наушник.
— В смысле? — спросил он. — Пап, у меня реально нет сейчас кэша.
— Продай инвестиционную студию, — ровным голосом ответил я. — Или езди на метро.
— Ты что, издеваешься? — голос Лены дрогнул, в нём прорезались истеричные нотки. — Что за воспитательные меры на старости лет? У мальчика сложный период!
Я нажал кнопку «Отменить» на первом автоплатеже. Затем на втором.
— Это не меры, — сказал я. — Это конец абонентской платы.
Я смотрел в камеру, не отрывая взгляда.
— Ах вот как, — процедила Лена. — Считаешь копейки? Я на тебя лучшие годы убила, в этой глуши подмосковной сидела, пока ты карьеру строил!
— Я оплатил первый год твоей аренды, — ответил я спокойно. Хуже крика. — Второй год начинается через месяц. Дальше сама.
Она замерла. Рот приоткрылся.
— А, и ещё, — добавил я, глядя прямо в глаза жене. — Я продаю дом. Завтра приезжает риелтор. Раз мы семья только на этом экране, мне больше не нужна такая жилплощадь.
───⊰✫⊱───
Я не стал слушать, что они ответят.
Я просто нажал на красный значок телефонной трубки внизу экрана.
Окно закрылось. На рабочем столе осталась только стандартная заставка Windows.
Телефон на столе завибрировал. Звонила Лена. Я сбросил.
Потом пришло сообщение от Максима.
Ты чё творишь? Мать там в слезах. Нормально же сидели.
Я выключил телефон.
На кухне стало абсолютно тихо. Не гудел процессор, не было слышно чавканья из динамиков. Только котёл и ветер за окном.
Я взял тарелку с остывшими пельменями и выкинул их в мусорное ведро. Подошёл к раковине, пустил горячую воду. Начал мыть посуду.
Я знал, что завтра начнётся ад. Будут звонки родственников, обвинения, слёзы Лены, обида сына. Меня назовут жадным стариком, тираном, разрушителем семьи.
Но сейчас, стоя перед окном, за которым сгущались подмосковные сумерки, я расправил плечи. Впервые за много лет мне не нужно было притворяться, что этот пустой дом — семейное гнездо.
Я закрыл кран. Вытер руки полотенцем. Тихо. Без скандала.
Правильно ли я поступил, отрезав их так резко? Мог ли я поговорить, объяснить, попытаться достучаться? Наверное, мог.
Но что-то мне подсказывает, что некоторые разговоры просто не имеют смысла, если тебя слышат только тогда, когда звучит уведомление о пополнении баланса.
А как бы вы поступили на моём месте — продолжили бы оплачивать иллюзию или тоже выдернули шнур из розетки?
