Он повернул ко мне экран макбука и дважды щёлкнул по ячейке D14. Таблица Excel занимала весь монитор. Строгие серые линии, столбцы активов, пассивов и амортизации. Рома всегда любил таблицы. В них не было места эмоциям, слезам и недосказанности. Математика не умеет предавать.
— Итого, — Рома поправил очки на переносице, — стоимость «Хендай» мы делим пополам с учётом износа за три года. Рыночная цена сейчас около двух миллионов. Твоя доля — миллион. Квартиру продаём, ипотеку гасим из вырученных средств, остаток пополам. Согласна?
Я молчала, глядя на экран. Двенадцать лет. Именно столько мы были женаты. Все эти годы я наивно полагала, что мы строим общую крепость, а оказалось — просто собирали данные для финального финансового отчёта. Я пробежалась глазами по строкам ниже.
Там был пункт «Первоначальный капитал ООО». Стояла сумма — ноль. Три миллиона рублей. Мои три миллиона, оставшиеся от продажи бабушкиной квартиры в Твери, которые я отдала ему в двадцать втором году на запуск его логистического бизнеса. Перевела со своего счёта на его, без расписок и нотариусов. Мы же семья. Теперь этот бизнес приносил стабильный доход, но юридически оставался только его детищем, в которое я якобы ничего не вкладывала.
Я посмотрела на мигающий курсор в ячейке. Мои пальцы легли на край стола. Я медленно придвинула к себе его блокнот, взяла ручку и перечеркнула свою фамилию на титульном листе договора.
В здании МФЦ на первом этаже пахло мокрым линолеумом и дешёвым кофе из автомата. Очередь двигалась медленно. Люди сидели на металлических перфорированных стульях, уткнувшись в телефоны. Электронный голос монотонно вызывал талоны к окнам.
Мы пришли оформлять выписки для продажи квартиры. Рома стоял у терминала, быстро нажимая на сенсорный экран. Он обернулся, посмотрел на меня и подошёл.
— Иди посиди, Даш. У тебя синяки под глазами. Я сам возьму талон и позову тебя, когда наша очередь подойдёт, — сказал Рома, забирая у меня из рук тяжелую пластиковую папку с документами.
Его голос звучал спокойно и даже тепло. В этом и была главная проблема. Рома не был тираном, не пил, не поднимал на меня руку. Он просто жил по принципу абсолютной рациональности, где любое чувство должно быть подкреплено выгодой. За двенадцать лет брака такое ледяное, математическое спокойствие по отношению ко мне включалось ровно четыре раза. Когда умер мой отец, Рома не обнял меня, а первым делом сел составлять смету на похороны, выискивая скидки на оградки. Когда я потеряла работу, он предложил мне брать деньги из «общего бюджета» под процент. Когда я тяжело болела ковидом, он переехал в гостиницу, чтобы «не сорвать важные переговоры», оставив мне доставку продуктов под дверь. И вот сейчас — четвёртый раз.
Я опустилась на холодный стул. Женщина напротив укачивала ребёнка. Я смотрела на них и думала, как вообще оказалась в этой точке. Ловушка захлопнулась не сегодня. Я оставалась с ним из-за страха. Зарплата в моей конторе — восемьдесят тысяч рублей. Снять нормальную однушку в Москве сейчас — минимум пятьдесят пять. На жизнь останутся копейки. Я привыкла к нашему уровню жизни, к поездкам на дачу по выходным, к уверенности в завтрашнем дне.
Но глубже, под слоем материальных страхов, пряталось другое. Я до одури боялась статуса одинокой женщины в тридцать восемь лет. Боялась сочувствующих взглядов замужних подруг. Боялась услышать за спиной: «Не удержала мужика». Стыднее всего было признаться самой себе в зеркале, что лучшие годы жизни потрачены на человека, для которого я всегда была лишь строчкой в Excel. Я цеплялась за иллюзию семьи, потому что без неё мне пришлось бы признать себя банкротом. Во всех смыслах.
— Талон А-142, — раздался голос Ромы. — Пойдём, наше окно.
Вечером того же дня мы снова сидели на кухне нашей трёхкомнатной квартиры. Квартиры, которая доживала свои последние дни перед продажей. На столе стояли две кружки из ИКЕИ. Макбук снова был открыт.
— Давай пройдёмся по бытовой технике, — предложил он, постукивая пальцами по тачпаду. — Холодильник остаётся тебе.
— Забирай его себе, — ровно ответила я.
— Даш, он покупался в основном с моей квартальной премии. Я готов отдать его тебе в счёт погашения долга по коммуналке за прошлый месяц.
— Я сказала — забирай. Мне в съёмную квартиру его некуда ставить. Там кухня пять метров.
— Хорошо. — Он быстро вбил цифру. — А стиральную машину?
— Тоже.
— Даш, давай без эмоций. Стиралку мы брали в равных долях. Если я забираю её, я компенсирую тебе пятьдесят процентов её текущей рыночной стоимости. С учётом износа это примерно девять тысяч.
— Оставь эти девять тысяч себе на порошок.
— Мы договорились всё сделать цивилизованно, — Рома нахмурился, сдвинув очки.
— Цивилизованно? Рома, мы сидим и делим подержанный блендер и стиралку.
— Мы делим совместно нажитое имущество согласно вкладу каждого.
Я встала из-за стола. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось каменным. Я подошла к раковине. Взяла сохнущую там идеально чистую тарелку, выдавила на губку средство и начала ожесточённо её тереть. Пена полетела на фартук, вода шумела, заглушая стук клавиш. Я тёрла её до скрипа, до боли в пальцах, не понимая, зачем это делаю.
— Я отойду в ванную, — сказал Рома. Стул скрипнул. Послышались шаги по коридору, затем щелчок замка.
Я выключила воду. Вытерла мокрые руки полотенцем. На столе светился экран ноутбука. Рома не заблокировал его. Поверх таблицы было открыто окно WhatsApp Web. В самом верху висел диалог с его сестрой, Анной. Я не хотела читать, но глаза сами выцепили последние сообщения.
Анна (21:14): Ну как она там? Истерит? Квартиру отжать не пытается?
Рома (21:15): Нет, всё идеально. Соглашается на всё. Сэкономим на адвокатах. А главное, её три миллиона от бабки так и останутся в бизнесе, она про них даже не заикнулась. Юридически их нет. Лох — это судьба.
Я стояла у стола. Дыхание перехватило. В первую секунду в голове пронеслась жалкая, трусливая мысль: а может, я правда сама виновата? Надо было оформлять всё нотариально. Он ведь по-своему прав, бизнес оформлен на него, я сама отдала деньги, не попросив бумаг. Может, я действительно просто глупая женщина, которая не разбирается в делах?
Но эта мысль исчезла так же быстро, как появилась. Я посмотрела на коробки, стоящие в углу кухни. На кофемашину Bork, которую я подарила ему на сорокалетие, откладывая с зарплаты полгода. На полку с коллекционными виниловыми пластинками — каждый экземпляр я выискивала на аукционах к нашим годовщинам.
Я подошла к макбуку. Выделила ячейку с кофемашиной и перенесла в свой столбец. Затем создала новую строку: «Коллекция винила (подарок)». Оценочная стоимость — двести тысяч рублей. Перенесла в свой столбец.
Вода с тарелки капала на ламинат.
В субботу мы собирали вещи. Точнее, я паковала свои коробки в прихожей, а Рома распечатывал итоговый акт раздела в кабинете.
Он вышел в коридор с двумя листами бумаги формата А4. Протянул мне один экземпляр и ручку.
Я взяла бумагу. В этот момент время словно замедлилось, сжалось до размеров нашей тесной прихожей.
Пахло его одеколоном — резким, древесным, с нотами дешёвого табака, который он начал курить последний год. Этот запах впитался в обои, в мою одежду, в саму мою кожу.
За открытым окном тяжело громыхал вечерний трамвай. Металлический скрежет колёс на повороте отдавался вибрацией в стёклах прихожей, перекрывая гудение старого холодильника.
Мои пальцы скользнули по краю распечатанного листа. Бумага была шершавой, тёплой от принтера, и почему-то это тепло казалось обжигающим.
Я перевела взгляд на ботинки Ромы. На левом кроссовке развязался шнурок. Чёрный шнурок с облезшим пластиковым наконечником лежал на грязном коврике. Я завязывала ему шнурки, когда он сломал руку пять лет назад. Каждый день перед работой.
Холод дверной ручки, на которую я опиралась спиной, проникал сквозь тонкую ткань футболки, заставляя мышцы деревенеть.
«Надо зайти в Магнит, купить пельмени по акции», — совершенно некстати подумала я, глядя на его переносицу.
Я опустила глаза на текст. В графе имущества появились изменения, которые он только что заметил.
— Даша, это что такое? — его голос потерял ту самую спокойную тональность. — Почему винил и кофемашина записаны на тебя?
— Потому что я их забираю.
— Это мои вещи. Ты мне их подарила.
— Подарки юридически не фиксировались. Считай, что это инвестиции. И я изымаю свой актив.
— Ты ведёшь себя как ребёнок, — он покраснел, на шее выступила вена. — Это мелочно. Забирать подарки — это дно, Даша. Тебе любой скажет, что ты перегнула.
— А три миллиона, которые растворились в твоём ООО — это верх благородства? — я посмотрела ему прямо в глаза.
Он осёкся. Впервые за долгое время его лицо дрогнуло.
— Эти деньги… они ушли в оборот. Ты сама понимаешь, сейчас кризис.
— Я всё понимаю, Рома. Я забираю винил и машину. Или мы идём в суд, и я требую аудит твоей компании за последние три года. У меня остались скрины всех переводов.
Он долго смотрел на меня. Затем резко выхватил ручку, размашисто расписался на своём экземпляре и бросил его на тумбочку.
Через неделю я перевезла вещи. Снять квартиру удалось только на окраине, в старой пятиэтажной хрущёвке. Лифта там не было. Грузчики ругались, поднимая коробки на последний этаж. Я отдала им последние наличные и закрыла дверь.
В квартире пахло чужой жизнью, пылью и старой мебелью. Аренда съедала большую часть моей зарплаты. По вечерам я ела пустые макароны, потому что денег на мясо до аванса уже не оставалось. Было страшно. Финансовая подушка исчезла, привычный комфорт рухнул, а впереди маячила абсолютная неизвестность. Но вместе с этим липким страхом внутри росло что-то новое. Какая-то звенящая, холодная ясность. Я больше не ждала подвоха. Не ждала, что мои чувства переведут в цифры и умножат на ноль.
Вчера вечером я распаковывала последнюю коробку. Достала кофемашину, протёрла её от пыли и поставила на узкий кухонный стол. Включила в розетку. Аппарат тихо зажужжал, прогреваясь.
Я открыла навесной шкафчик, достала кружку и поставила её на поддон. Поймала себя на том, что тянусь ко второй кружке. Моя рука зависла в воздухе. Я долго смотрела на пустую металлическую решётку рядом со своей чашкой. Затем медленно закрыла дверцу шкафа.
Счёт закрыт. Баланс сведён к нулю. Больше никаких неоплаченных долгов не будет.
