— Вот путевки. Вылет в субботу, — он бросил на кухонный стол два глянцевых бланка и длинный белый чек из терминала.
Бумага скользнула по гладкой клеенке и остановилась у моей чашки. Край чека загнулся, пряча итоговую сумму, но я видела первые цифры. Он стянул кроссовки прямо в коридоре, не убирая их на полку. Бросил ключи на тумбочку — связка звякнула о деревянную поверхность, этот звук сухо разнесся по прихожей.
— Маме нужен санаторий после той истории с давлением, врачи настаивают на морском воздухе, — сказал Олег, стягивая рабочую куртку.
Я молча пододвинула к себе чек. Двести сорок тысяч рублей. Оплата прошла с нашей общей карты, куда я вчера перевела свою квартальную премию и остаток зарплаты — ровно восемьдесят пять тысяч.
Четыре года я оплачивала этот невидимый налог на его сыновний долг. Четыре года наш бюджет был чем-то вроде открытой кассы для Галины Викторовны. То ей нужна была новая теплица, то ломался холодильник, то требовалось обновить гарнитур. Я работала старшим логистом, брала дежурства по выходным, чтобы мы могли откладывать на расширение моей добрачной однушки. Олег работал менеджером в автосалоне, где «сейчас просто не сезон, Даш, потерпи».
Он прошел на кухню, открыл холодильник. Достал пакет сока, налил в стакан, даже не посмотрев на меня.
— Ты не злись только. Я же говорил, что ей тяжело. А тут горящее предложение было, пришлось брать сразу, пока не ушло.
Я смотрела на его спокойное лицо. На капли сока, которые остались на столешнице.
Я аккуратно разгладила загнутый край чека. Сложила его вчетверо, ровно по сгибам терминальной ленты, и убрала в карман домашнего кардигана. Он до сих пор там лежит.
Галина Викторовна приехала к нам прошлой осенью, когда мы только начали копить на новую машину. Она привезла три банки соленых огурцов и домашние котлеты в пластиковом контейнере.
Она долго разувалась в коридоре, аккуратно расставляя свои ботинки ровно по линии коврика. Потом мы пили чай на кухне.
— Дашенька, ты совсем бледная сегодня, — сказала она тогда, накрыв мою руку своей теплой, сухой ладонью. — Тебе бы отдохнуть, витамины попить. Нельзя же так на работе убиваться, ты же женщина, а не ломовая лошадь. Олежка вон переживает.
Она говорила это так искренне, с такой мягкой материнской тревогой в голосе, что у меня внутри что-то дрогнуло. Моя собственная мать жила за две тысячи километров и звонила раз в месяц по праздникам. Галина Викторовна действительно умела быть теплой. Она помнила, какой чай я люблю, привозила с дачи первую клубнику именно для меня, хвалила мои супы перед соседками.
А потом, допив чай и аккуратно отодвинув чашку, она сказала, что ей не одобряют кредит на ремонт крыши.
— Там заливает веранду, Даш. Соседи жалуются. Я бы сама, но пенсия только через неделю, а мастера уже приехали. Выручите, а? Я с пенсии отдавать буду понемногу.
Это был седьмой раз за время нашего брака, когда мы «выручали». Крыша, забор, газовый котел, лечение зубов. Я перевела ей деньги прямо там, за столом. За ту осень и зиму в дачу, где я не была ни разу и где у меня не было ни квадратного метра, ушло триста пятьдесят тысяч наших сбережений.
Она так ничего и не вернула. Каждый раз находилась новая причина.
В тот вечер, когда на столе появились путевки, я мыла посуду. Вода шумела, разбиваясь о дно раковины. Я методично терла губкой одну и ту же тарелку.
Олег сидел в гостиной. Я слышала, как бормочет телевизор. А потом сквозь шум воды пробился его голос. Он говорил по телефону.
Я выключила кран. Вода с губки тихо капала на металл.
— Да купил я, купил, — говорил Олег. Голос у него был расслабленный, почти ленивый. — Хорошие номера, мам. Первая линия. Как ты и просила, с видом на парк, а не на дорогу.
Пауза. Он кого-то слушал.
— Да нормально всё будет. Даша поворчит и успокоится. У нее на работе сейчас проект закрыли, ей премию дали хорошую, так что дыру в бюджете закроем. Она же понимает, что тебе надо здоровье поправить.
Я вытерла руки кухонным полотенцем. Повесила его на крючок. Оно соскользнуло и упало на пол. Я не стала его поднимать.
— Мам, ну не начинай. Она нормальная баба, просто жадноватая немного к деньгам, городская же. Привыкла всё считать. Я ей скажу, что это в долг, чтобы не скандалила. А там забудется.
Я стояла посреди кухни. В груди было тяжело и пусто.
Может, я действительно схожу с ума из-за этих денег? Это же его мать. Она вырастила его одна, работала санитаркой в поликлинике, тянула как могла. Разве семья не должна помогать? Разве не для этого люди живут вместе, чтобы подстраховать в трудную минуту? Я ведь сама хотела быть правильной женой. Боялась, что мои подруги, которые удачно вышли замуж, узнают, как я считаю копейки в «Пятёрочке» по акции, пока муж содержит маму. Мне было стыдно признаться даже себе, что эти годы ушли в пустоту. Я всё ждала, что Олег повзрослеет, возьмет ответственность, скажет: «Мам, мы сейчас не можем, мы строим свою жизнь».
Я подошла к шкафчику. Достала баночки со специями. Черный перец, паприка, базилик. Я начала выставлять их на столешнице ровным рядом. Одну за другой. Этикетка к этикетке.
— Всё, мам, давай. Завтра чемодан привезу, будем собираться, — донеслось из комнаты.
Я переставила баночку с паприкой правее. Расстояние между ними было ровно в два пальца.
Я вошла в гостиную. Олег сидел на диване с телефоном в руках. Он поднял глаза, и на его лице промелькнуло раздражение от того, что я стою в дверях и молчу.
Запах в комнате был странным. От Олега пахло дешевым табаком, который курил его коллега в автосалоне, этот запах всегда въедался в его свитер.
За стеной гудел старый лифт нашей девятиэтажки. Он лязгал тросами на каждом этаже, медленно полз вниз.
Я смотрела на пульт от телевизора, который лежал на подлокотнике дивана. У него не хватало крышки от батарейного отсека, и одна батарейка чуть выпирала наружу. Пластик вокруг нее пожелтел.
Мои босые ноги чувствовали ледяной холод ламината. Окно было приоткрыто, тянуло сыростью.
Я сглотнула, и во рту остался привкус металлической воды из-под крана.
Надо сдать куртку в химчистку до пятницы, — подумала я. Мысль была абсолютно ровной, плоской, как доска.
Я шагнула в комнату.
— Ты едешь с ней? — спросила я. Голос прозвучал слишком тихо.
— Ну да, — он отложил телефон. — Ей же тяжело будет сумки таскать. Да и мне отдохнуть надо. Я полгода без отпуска.
— На мои деньги.
Он поморщился, как от зубной боли.
— Даша, ну началось. Какие твои деньги? Мы семья. У нас общий бюджет.
— Ты потратил мою премию на путевки для себя и своей матери.
— Мама права, — сказал он вдруг жестко, поднимаясь с дивана. — Ты вечно всё переводишь в рубли. Никакого уважения к старшим. Это просто деньги, Даша. Я их заработаю и верну в общий котел. Что ты трагедию устраиваешь?
— Не вернешь.
— Верну.
— Ты не вернешь.
Я смотрела на него и не видела мужа. Я видела человека, который прямо сейчас стоял в моей квартире и рассказывал мне, почему я должна оплачивать его отдых.
Вечером следующего дня он ушел на работу в вечернюю смену.
Я достала с антресолей его большую дорожную сумку. Ту самую, с которой он четыре года назад переехал ко мне. Я складывала в нее его вещи. Свитера, джинсы, футболки. Я не рвала их, не комкала. Я аккуратно сворачивала каждую вещь, как делала это всегда.
Когда сумка заполнилась, я выкатила ее в прихожую. Рядом поставила пакет с его обувью.
Квартира казалась огромной.
Я не чувствовала ни триумфа, ни радости освобождения. Мне было страшно. Страшно от того, что завтра придется объяснять всё его матери, которая обязательно приедет спасать сына. Страшно от того, что в тридцать восемь лет я осталась в той же точке, откуда начинала. Только без сбережений и с глубокой усталостью, которая въелась в кости.
Я подошла к тумбочке в коридоре. Там лежали его ключи от моей квартиры. Он забыл их утром. Я взяла связку в руки. Металл был холодным. Я сняла ключи с кольца, оставив только брелок от его машины. Брелок я положила на сумку.
Вечером я сидела на кухне одна. Долго смотрела на его любимую кружку, которая стояла на сушилке. Синяя, с отколотым краем. Я не стала ее выбрасывать. Просто задвинула в самый дальний угол верхнего шкафа, за пачки с крупой.
Четыре года — это слишком долгий срок для того, чтобы понять простую вещь. Счёт закрыт. Долгов больше нет. Больше ничьих путевок не будет.
