Миска стояла у плиты.
Оранжевая, пластиковая, с облупившейся надписью «Маркиз».
Я купил её семь лет назад — Анна тогда притащила котёнка с улицы,
мокрого, орущего, и попросила съездить в зоомагазин.
Я съездил.
Сейчас Маркиза не было. Миска осталась.
Я сидел на кухне. Было около полуночи. За стеной спали дети —
Катя и Сёма. Оба у меня. Оба остались.
Один кот ушёл.
Я смотрел на миску и думал: надо убрать. Спрятать в шкаф
или вообще выбросить. Не нужна — Маркиза нет.
Но я не вставал.
Анна уехала четыре часа назад. С вещами, с котом в переноске,
с двумя пакетами из ИКЕА, которые я помог снести до машины.
Помог — потому что так вышло. Она взяла ключи,
я стоял в прихожей, она сказала «пакеты тяжёлые» —
и я взял.
Семнадцать лет. И вот так.
Дети остались со мной. Это значит: завтра в семь поднять Сёму,
он долго копается. Катя встаёт сама, но ей нужен горячий
завтрак — не бутерброды, она не ест холодное с утра.
Это я знаю. Анна знала тоже.
Просто Анна решила, что вам с папой лучше.
Я не спорил. Не понял тогда, что это значит — и не спросил.
Только потом, когда она уже уходила, уже в дверях,
уже с Маркизом в переноске — дошло.
Она брала то, что любила.
Это началось в три часа дня.
Анна написала: буду в шесть, помоги вынести вещи.
Не позвонила — написала. Я перечитал два раза.
Потом ответил: хорошо.
Дети пришли из школы в половине четвёртого.
Катя сразу закрылась в комнате. Сёма сел на кухне,
положил рюкзак под стул и спросил:
— Папа, мама сегодня приедет?
— Да, — сказал я. — Попозже.
Он кивнул и достал телефон.
Я поставил чайник. Потом выключил — не хотел чаю.
Просто надо было что-то делать руками.
Анна приехала в начале седьмого. Позвонила снизу — домофон,
не в дверь. Я нажал кнопку. Слышал, как лифт идёт вверх.
У нас девятиэтажка, мы на восьмом — лифт долго едет,
старый, советский ещё.
Она вошла с переноской.
Маркиз сидел внутри — серьёзный, недовольный,
как всегда когда его куда-то везли. Я посмотрел на кота.
Кот посмотрел на меня.
— Катя дома? — спросила Анна.
— Дома. Оба дома.
— Хорошо.
Она прошла в спальню. Я слышал, как открываются шкафы.
Один ящик. Потом второй.
Семнадцать лет. Два ящика.
Я остался в прихожей.
Катя вышла из комнаты сама.
Увидела маму с сумками, увидела переноску —
и остановилась посреди коридора. Молча.
Катя у нас не из тех, кто кидается с вопросами.
Четырнадцать лет — уже понимает больше, чем говорит.
Анна увидела дочь. Сказала:
— Помоги, возьми вот этот пакет.
Катя взяла. Они пошли в спальню вместе.
Я стоял в прихожей. Думал: нужно зайти.
Сказать что-то. Но что — не знал.
Три года мы говорили всё меньше. Последний год —
почти ничего. Не скандалили, просто — не говорили.
По утрам я уходил на работу, она ещё спала.
Вечером она уже была в комнате.
Это было удобно. Обоим.
Я потом думал: может, я и виноват. Не в том, что молчал —
а в том, что мне было удобно молчать. Что я не лез,
не спрашивал, не замечал. Говорил себе: она устала, у неё своё.
А на самом деле просто не хотел знать.
Это другое.
Вышел Сёма. Увидел переноску.
— О, Маркиз! Маркиз, привет!
Присел на корточки, сунул пальцы в решётку.
Кот понюхал и отвернулся.
Анна вышла из спальни.
— Сёма, иди пока к себе.
— А что происходит?
— Иди, потом объясним.
Сёма посмотрел на меня. Я кивнул.
Он ушёл. Неохотно, оглядываясь.
Катя встала у стены — руки скрещены, смотрит на мать.
— Ты уезжаешь? — спросила она.
Анна опустила сумку. Сказала ровно, без лишнего:
— Да. Мы с папой решили пожить отдельно.
— А мы?
— Вы с папой. Так лучше будет.
— Лучше для кого?
Анна не ответила сразу. Потом:
— Для всех.
Катя кивнула. Отошла. Вернулась в свою комнату — тихо,
без хлопка дверью.
Я смотрел на Анну.
Она не смотрела на меня.
Взяла переноску. Поставила на пол у двери.
Потом Сёма вышел снова — будто чуял.
— Мам, а ты нас заберёшь потом?
Анна присела перед ним. Поправила ему воротник.
— Вам с папой лучше. У папы квартира, школа рядом, вы привыкли.
— Это не ответ, — сказал Сёма.
Ему одиннадцать. Он знает, что это не ответ.
Анна поднялась. Посмотрела на меня.
Я смотрел на сына.
Маркиз в переноске молчал. Кот всегда молчал когда нервничал — только хвостом бил по дну.
— Данил, пакеты тяжёлые, — сказала она.
Я взял пакеты.
В лифте мы не разговаривали.
Я держал два пакета из ИКЕА — бельё, кажется, и что-то мягкое.
Анна держала переноску. Маркиз молчал.
Лифт спускался медленно.
За стеклянной дверью шахты мелькали этажи. Семь. Шесть. Пять.
Пахло чужой едой — кто-то жарил рыбу на третьем,
это всегда так. Семнадцать лет я знал, кто жарит рыбу на третьем.
Семнадцать лет. Не подумал ни разу что это закончится.
Двери открылись.
В подъезде стояла соседка — тётя Валя с четвёртого,
с болонкой на поводке. Увидела нас. Увидела переноску.
Улыбнулась Анне:
— О, с котом куда-то? Маркиза везёте?
— Да, — сказала Анна.
— А вы что, уезжаете? — спросила тётя Валя, глядя на пакеты.
Пауза.
— Ненадолго, — сказала Анна.
Мы вышли во двор.
Машина стояла у подъезда — Анна заказала такси.
Водитель вышел, открыл багажник.
Я поставил пакеты. Анна поставила переноску на сиденье.
Она не сказала «спасибо».
Я не сказал «не надо уходить».
Всё уже было сказано — три года назад. Или не было сказано никогда. Я уже не помнил.
Такси уехало.
Я стоял у подъезда. Фонарь над входом мигал — давно так,
хотел сказать управляющей, всё откладывал.
Зашёл внутрь.
В лифте нажал восемь. Поехал вверх.
Двери открылись — и я понял, что не хочу заходить.
Просто стоял в лифте. Двери закрылись. Открылись снова.
Лифт подождал и снова закрылся.
Я нажал восемь ещё раз.
Зашёл. В квартире было тихо — дети у себя.
Прошёл на кухню.
Миска стояла у плиты.
Я сел на стул. Смотрел на миску.
Откуда-то из детской послышалось — Сёма кашлянул.
Потом тихо.
Он не вышел. Катя тоже.
Они лежали у себя и, наверное, не спали.
И я сидел здесь. И Маркиза не было.
И миска была пустая.
Утром я поднял Сёму в семь.
Он встал молча. Оделся молча. Сел завтракать.
Я поставил перед ним тарелку с яичницей.
Катя пришла сама, без будильника — раньше обычного.
Тоже молчала. Ела. Смотрела в тарелку.
Перед выходом Сёма остановился в прихожей.
Посмотрел на то место, где обычно стояла переноска —
Маркиз любил там лежать, прямо на коврике.
Ничего не сказал. Вышел.
Катя за ним.
Я закрыл дверь. Вернулся на кухню.
Миска всё ещё стояла у плиты.
Я долго смотрел на неё. Потом поднял.
Хотел убрать в шкаф. Открыл дверцу — и поставил обратно.
Не знаю зачем.
Анна взяла то, что любила. Оставила то, что надо было тянуть. Может, это честно. Может, это единственное что она могла. Я не знаю.
Сёма написал в обед:
Пап, Маркиз с мамой?
Ему там хорошо будет?
Я смотрел на экран. Долго думал что ответить.
Да. Ему там хорошо.
Он поставил сердечко. Я убрал телефон.
Миска стоит у плиты до сих пор.
Не знаю когда уберу.
Может, не уберу.
Дети вернутся из школы в половине четвёртого.
Сёма попросит есть. Катя закроется у себя.
Я поставлю чайник.
Мы будем жить.
Только втроём теперь.
Она взяла кота. Оставила детей. Говорит — так лучше для всех.
Как вы думаете — это честность или предательство?
