Пять лет.
Я даже не сразу поняла, что именно столько прошло. Считала не годами — пелёнками, капельницами, ночными звонками в скорую. Считала таблетками, которые надо было давать строго по часам. Считала бессонными ночами, когда Людмила Ивановна кричала, что ей больно, и я вставала, шла к ней, садилась рядом и держала её за руку, пока не засыпала снова.
Пять лет. Светлана, 51 год. Невестка.
Золовка Алла жила в Екатеринбурге. Работала. Растила своих детей. Звонила маме по воскресеньям — когда не забывала. Последний раз приехала три года назад, на Новый год. Пробыла четыре дня. Уехала.
Я не упрекала. Понимала — у неё своя жизнь. У меня тоже была своя. Только я почему-то от неё отказалась.
Мой муж Сергей работал. Тоже много, тоже уставал. Но по вечерам он садился на диван и смотрел телевизор, а я шла к свекрови — менять повязку, давать таблетку, просто посидеть. Потому что она боялась темноты. Потому что одной ей было страшно.
Я думала: это временно. Станет лучше. Она поправится.
Не поправилась.
Людмила Ивановна умерла в феврале. Тихо, во сне. Я нашла её утром — лежала спокойно, руки сложены. Я долго стояла в дверях, не заходя. Не могла шагнуть.
Алла приехала через два дня. С чемоданом, с красными глазами, с запахом дорогих духов.
На кухне, пока Сергей разговаривал с похоронным агентом, она сказала мне:
— Ты плохо за ней смотрела. Мама жаловалась.
Я не ответила. Просто смотрела на неё.
Она отвернулась к окну.
Это началось не сразу.
Сначала была просьба — один раз в неделю заезжать к Людмиле Ивановне, проверять давление, помогать по хозяйству. У неё начались проблемы с суставами, потом с сердцем, потом с памятью. Сергей предложил — я согласилась. Казалось, это несложно.
Потом один раз в неделю стал три раза. Потом — каждый день. Потом мы с Сергеем просто переехали к ней. Сдали свою квартиру, чтобы было хоть какое-то подспорье. Денег на сиделку всё равно не хватало, а оставлять её одну было нельзя.
Я работала бухгалтером в небольшой компании. Перешла на неполный день — директор пошёл навстречу. Муж говорил спасибо каждый вечер. Мама — так он называл Людмилу Ивановну — говорила, что я хорошая. Что ей повезло с невесткой.
Алла звонила. По воскресеньям.
— Как мама? — спрашивала она.
— Держится, — отвечала я.
— Ну и хорошо. Ты уж там присматривай.
Я присматривала.
Квартира Людмилы Ивановны была на втором этаже пятиэтажки в Перово. Три комнаты, окна во двор. Я знала здесь каждый скрип — половица у ванной, дверь в спальню, второй ящик кухонного стола, который не закрывался до конца. Я знала, что свекровь любила гречку с маслом и не переносила овсянку. Знала, что в три часа ночи она иногда просыпалась и звала — не по имени, просто звала, в темноту.
Поминки были в той же квартире.
Соседка Нина Васильевна помогла накрыть стол. Пришли несколько человек — двоюродная племянница Людмилы Ивановны, соседка с третьего этажа, подруга со старой работы, которой уже было за семьдесят. Сергей сидел во главе стола — бледный, молчаливый.
Алла суетилась. Переставляла тарелки, командовала, где что поставить. Держалась хозяйкой.
Я варила кутью на кухне. Просто чтобы не стоять рядом с ней.
— Светлана, — позвала она из комнаты. — Принеси полотенце, вытереть стол.
Я принесла. Положила на край. Она не посмотрела.
Когда все сели и налили, Алла встала первой. Голос у неё дрогнул — красиво, правильно. Сказала, что мама была замечательным человеком. Что всю жизнь отдала семье. Что её не стало слишком рано.
Людмиле Ивановне был восемьдесят один год.
Я смотрела в тарелку.
Потом говорила племянница — что-то про доброту. Потом соседка с третьего этажа — про то, как Людмила Ивановна давала ей рассаду каждую весну. Все кивали. Все плакали немного.
Алла подливала водку мужчинам. Улыбалась сквозь слёзы. Принимала соболезнования.
Потом, когда разговор за столом немного утих, она сказала — негромко, но так, чтобы слышали:
— Мама в последнее время жаловалась. Говорила — неуютно ей было.
Я подняла голову.
Нина Васильевна посмотрела на меня. Потом в сторону. Племянница стала рассматривать скатерть.
Они знали. Все здесь знали, кто приходил каждый день. Кто менял постельное бельё. Кто ездил ночью в аптеку за нужными каплями. Кто держал за руку в последние месяцы.
Алла не приезжала ни разу за три года.
— Она ничего мне не говорила, — сказал Сергей. Тихо. Не глядя на сестру.
— Ну, тебе, может, и не говорила, — ответила Алла. — Стеснялась расстраивать.
Тишина была плотной.
Я встала. Сказала, что принесу чай. Пошла на кухню. Включила чайник. Смотрела, как он закипает.
Руки у меня не дрожали. Это было странно. Я ждала, что задрожат — а они нет. Просто лежали на краю плиты, холодные.
Гости расходились около восьми.
Нина Васильевна задержалась — помогала убирать со стола. Когда проходила мимо меня, сжала руку:
— Ты держись, Света. Всё видели. Всё знают.
Я кивнула.
Она ушла.
Осталась Алла. Сергей. Я.
Алла мыла посуду. Гремела тарелками. Потом вытерла руки о полотенце — то самое, которое я принесла раньше — и повернулась ко мне.
— Надо обсудить квартиру.
Я смотрела на неё. За окном темнело. Во дворе горел один фонарь — тот, что у детской площадки. Мигал. Всю осень мигал, никто не чинил.
— Квартира мамина, — продолжала Алла. — Нам надо решить.
— Сейчас? — спросил Сергей.
— А когда? Тянуть не стоит.
Я думала: вот оно. Вот зачем она приехала. Не из-за мамы. Из-за этих трёх комнат в Перово.
— Светлана, ты понимаешь, что вы тут прописаны временно? — сказала Алла. — У вас своя квартира есть.
— Мы сдали её.
— Ну так заберите обратно.
Я смотрела на неё. Слышала, как гудит холодильник — старый, свекровин. Пять лет этот гул.
Пять лет этой кухни.
Пять лет этого запаха — лекарств, борща, старого дерева.
Я думала почему-то о том, как в первый год, когда Людмила Ивановна ещё ходила сама, мы пили чай вот здесь, за этим столом, и она говорила мне: «Ты хорошая, Света. Жалею, что не сказала тебе раньше.»
Больше она не говорила, что мне неуютно было.
— Ты плохо за ней смотрела, — повторила Алла. Уже спокойнее. Как факт.
Сергей встал. Вышел из кухни. Не сказал ничего.
Вот и всё. Вот и ответ.
Я взяла куртку. Сумку.
— Светлана, — позвала Алла. — Мы же не закончили.
Я закрыла за собой дверь.
Я шла пешком.
Не знала куда. Просто шла. По Перово, мимо гастронома, мимо остановки, где мёрзла женщина с пакетами. Мимо аптеки — той самой, куда я ездила ночью за каплями. Огни в витрине горели жёлтым.
Февраль. Холодно. Я не застегнула куртку.
Я думала: пять лет. Вот что это значит. Ты отдаёшь пять лет, а потом тебе говорят — ты плохо смотрела. И муж встаёт и уходит из комнаты. Потому что сестра важнее. Потому что кровь — это кровь. А невестка — это невестка.
Я отдала больше, чем дочь.
Это не делало меня лучше. Это просто было правдой.
На скамейке у подъезда сидел старик с собакой. Собака смотрела на меня — внимательно, без осуждения. Я остановилась. Старик поднял голову.
— Холодно сегодня, — сказал он.
— Холодно, — согласилась я.
Пошла дальше.
Сергей позвонил через час. Я не взяла трубку. Потом написал: «Где ты? Возвращайся.» Я читала, стоя на каком-то перекрёстке. Светофор мигал зелёным. Машины ехали.
Я убрала телефон.
Возвращаться было некуда. Та квартира, которую мы сдали — там жили чужие люди. Та квартира, где прошли пять лет — там была Алла.
А той, которую я знала, — Людмилы Ивановны с её гречкой и страхом темноты — больше не было.
Я шла ещё долго. До самой ночи.
Никто меня не искал.
Пять лет ухода — и так. Это нормально? Или нужно было с самого начала требовать, чтобы Алла участвовала? Скажите, что бы вы сделали на месте Светланы — ответили бы ей публично или ушли, как она?
