Чашка остывала на подоконнике. Наталья её не трогала.
Сидела за кухонным столом, смотрела на конверт с гербовой печатью нотариуса. Бумага чуть помялась в углу — она сжимала её в машине, пока Игорь вёл и молчал.
Двадцать лет.
Двадцать лет она ездила на другой конец города. Сначала на автобусе — потом, когда дали машину, на машине. Понедельник, среда, пятница. Иногда суббота. Иногда каждый день, когда Людмила болела.
Наталья мыла полы в той квартире. Варила гречку с котлетой — Людмила не ела больше ничего, только котлету и гречку. Возила в поликлинику, сидела в очередях, ругалась с участковым терапевтом из-за направлений. Меняла постельное. Покупала таблетки в трёх аптеках — потому что одни только в «Первой», другие только в «Горздраве», и нигде больше.
Игорь работал. Сергей жил в Подмосковье. Так сложилось. Так она сама согласилась — никто не заставлял.
Она думала — понимает. Людмила хотя бы улыбалась, когда Наталья приходила. Говорила: «Ты мне дочь, не сноха». Однажды сказала при соседке Зинаиде Павловне: «Только Наташа меня не бросила». Наталья тогда покраснела от смущения. Почти обрадовалась.
Дура.
Сергей стоял в коридоре нотариуса и не видел её за поворотом. Говорил в телефон — или брату, или кому-то ещё.
— Мама ещё в девяностых сказала что квартира моя. Твоя жена просто не знала.
Наталья стояла и слушала. Руки не дрожали. Просто — не двигалась.
Потом зашла к нотариусу. Села на стул. Прочитала документ.
Квартира — внуку Алёше. Сыну Сергея. Мальчику двадцати двух лет, который приезжал к бабушке три раза в жизни.
Они познакомились в девяносто четвёртом. Игорь привёл её домой на Новый год. Людмила открыла дверь, посмотрела молча — сверху вниз, хотя сама была ниже ростом — и сказала: «Ну проходи».
Не улыбнулась. Не протянула руку.
Наталья тогда решила: надо завоевать. Она умела завоёвывать. Помогала убирать со стола, мыла посуду, спросила рецепт оливье. Людмила отвечала коротко. К концу вечера чуть оттаяла — позволила Наталье заварить чай и даже сказала «спасибо».
Потом была свадьба. Потом родился Костя. Потом — будни.
Игорь работал на заводе, потом в фирме, потом снова на заводе. Мотался в командировки. Людмила после смерти мужа осталась одна в той квартире на Ленинградке — двушка, четвёртый этаж, дом хрущёвской постройки, лифта не было. Это стало понятно сразу: кто-то должен ездить.
Сергей тогда уже жил в Королёве. У него была своя семья, своя тёща, своя жизнь. Звонил матери по воскресеньям. Приезжал на Новый год.
Наталья начала ездить в девяносто девятом. Сначала иногда. Потом — регулярно. Потом это стало просто частью её недели, как работа и магазин.
Людмила никогда не просила. Она умела говорить иначе: «Что-то я совсем слабею», или «Вчера не дошла до аптеки, ноги», или просто молчала в трубку так, что всё было понятно.
Последние три года были самыми тяжёлыми.
Людмила почти не вставала. Сначала просто слабела — потом упала в ванной, сломала шейку бедра, потом вроде восстановилась, но уже не до конца. Ходунки, памперсы по ночам, каша вместо котлеты — котлету уже не жевала.
Наталья брала отпуск за отпуском. Потом перешла на полставки — начальник вошёл в положение, но зарплата упала. Игорь не говорил ничего. Просто смотрел иногда.
— Может, сиделку, — сказал однажды.
— Мама не хочет чужих.
Он кивнул и больше не предлагал.
Сергей приехал в марте, за два месяца до смерти. Привёз апельсины и Алёшу. Алёша посидел минут двадцать, листал телефон. Сергей поговорил с матерью час. Потом они уехали.
На следующий день Людмила сказала Наталье:
— Серёжа такой заботливый. Звонит каждый день.
Наталья промолчала. Поправила подушку. Пошла разогревать кашу.
— Наташ, — позвала Людмила из комнаты.
— Да?
— Ты хорошая. Ты всегда была хорошая.
— Людмила Ивановна, каша стынет.
— Иди, иди. Я просто так.
Наталья стояла у плиты и мешала кашу. Ложка ходила по кругу. Кругом. Кругом.
Она думала — это значит что-то. Что старуха её любит. Что двадцать лет не прошли впустую.
Потом был апрель. Потом — звонок от Игоря среди рабочего дня: «Мама умерла. Я уже еду».
Наталья отпросилась. Доехала. Стояла в той квартире, где знала каждый угол, каждый скрип паркета у окна, каждую трещину на потолке над кроватью Людмилы.
Сергей был уже там. Они не поздоровались нормально — просто кивнули.
— Когда нотариус? — спросил он у Игоря, не у неё.
— Через две недели, — ответил Игорь.
Сергей кивнул. Посмотрел на Наталью. Отвёл взгляд.
Она не поняла тогда. Решила — горе. Решила — человек переживает. Она и сама переживала. По-настоящему.
Нотариальная контора была на Тверской, второй этаж, старый дом с высокими потолками. Пахло бумагой и чем-то кислым — старыми папками, наверное.
Они приехали вместе с Игорем. Сергей ждал у лифта. Алёша — тоже здесь, в футболке с надписью на английском. Стоял, смотрел в телефон. Зачем он здесь — Наталья не спросила.
Она пошла в туалет. Долго мыла руки. Зеркало над раковиной было мутное, в разводах.
В зеркале — пятидесятидвухлетняя женщина с усталыми глазами. Волосы она покрасила неделю назад, а уже видны корни. Не успела.
В коридоре перед кабинетом нотариуса она завернула за угол — и остановилась.
Сергей стоял к ней спиной. Телефон у уха.
— Да говорю тебе, всё нормально. Мама ещё в девяностых сказала что квартира моя. Твоя жена просто не знала. Ну, надеялась, — усмехнулся он. — Двадцать лет надеялась.
Пауза.
— Игорь что ли виноват, что жена у него такая… активная?
Смешок.
— Всё, иду. Потом расскажу.
Он убрал телефон. Не обернулся.
Наталья стояла. Слышала, как где-то в конце коридора хлопнула дверь. Слышала, как капала вода в трубах — стук-стук-стук. Тихий, равномерный.
Двадцать лет.
Двадцать лет котлет и гречки. Очереди в поликлинике. Памперсы в три ночи. Полставки и урезанная зарплата. «Ты мне дочь, не сноха».
Не дочь.
Сиделка.
Бесплатная. Надеющаяся.
Нотариус оказалась маленькой женщиной лет сорока пяти. Читала документ ровным голосом. Наталья слышала слова — квартира, завещание, Алексей Сергеевич, дата. Смотрела на руки нотариуса. Ухоженные ногти. Светлый лак.
Людмила оставила Алёше. Мальчику, который приезжал три раза и листал телефон.
— Есть возражения? — спросила нотариус.
— Нет, — сказал Сергей.
— Нет, — сказал Игорь.
Наталья молчала. Нотариус посмотрела на неё.
— У меня нет возражений, — сказала Наталья. — Это её право.
Голос не дрогнул. Она сама удивилась.
Дома Игорь долго молчал. Потом сказал:
— Наташ, я не знал.
— Знаю, что не знал.
— Она никогда… Я думал — само собой…
— Игорь.
Он замолчал.
Наталья сидела за кухонным столом. Тем же, за которым сидела двадцать лет назад, когда они только переехали. Стол тогда был новый. Сейчас — исцарапанный, покрытый лаком дважды, с пятном от горячей кастрюли у левого угла.
— Ты злишься? — спросил он.
— Нет.
Это была правда. Злость была бы проще. Злость — это движение. А внутри было что-то другое. Тихое. Как понимание, которое приходит слишком поздно, когда уже некуда его применить.
Она думала о Людмиле. О том, как та говорила «ты мне дочь» — и, наверное, даже верила в это. Можно верить и одновременно молчать о завещании. Можно любить — и всё равно оставить квартиру Алёше. Люди устроены сложно. Она и сама устроена сложно.
На следующей неделе Наталья вышла на полную ставку.
Начальник обрадовался. Сказал: «Мы вас ждали». Она кивнула. Надела пальто. Вышла на улицу.
Апрель был тёплый. Липы на Варшавке уже зеленели. Наталья шла к машине и думала, что завтра утром ей некуда ехать. Понедельник, среда, пятница — всё. Больше нет.
Странно. Пусто. И немного — легче. Совсем чуть-чуть.
Она ухаживала — потому что так было правильно.
Не за квартиру.
За человека.
Квартиры у неё нет. А это — осталось.
А вы бы сказали что-то у нотариуса — или тоже промолчали?
