Таблетки Мишке нужны были к девяти.
Я понял это в половину девятого. Аптека на Садовой закрывалась ровно в девять — я знал, потому что сам туда ходил, когда болел в феврале. Виктория ушла гулять с Тошей минут двадцать назад. Тоша — это наш спаниель, рыжий, ленивый, обожает Мишку.
— Вик! — крикнул я в пустую прихожую. Потом вспомнил: она же на улице.
Набрал её номер. Недоступна.
Мишка лежал на диване с температурой тридцать восемь и двадцать, смотрел мультики и периодически кашлял так, что у меня всякий раз сжималось что-то под рёбрами. Восемь лет. Когда он болеет — я не умею это спокойно переносить. Никогда не умел.
Я накинул куртку и вышел.
Двор у нас большой. Два корпуса, между ними — детская площадка, скамейки, фонари. Тоша обычно носится вдоль газона у второго корпуса, а Вика сидит на дальней скамейке — той, под липой.
Я дошёл до угла первого корпуса и остановился.
Она стояла у подъезда второго дома. Не нашего.
Тоша сидел у её ног. Рядом стоял мужчина.
Я знал этого мужчину. Антон. Из сорок второй квартиры. Мы здоровались у почтовых ящиков.
Они не целовались. Они просто стояли. Разговаривали — тихо, я не слышал ни слова.
Но я знал эту позу.
Она чуть повернулась к нему боком. Голова слегка наклонена. Плечи опущены.
Так она стояла когда-то со мной. Давно. Когда мы только познакомились и я провожал её до этого самого двора, потому что она тогда жила здесь, в этом доме, этажом выше того, где сейчас живёт Антон.
Я не вышел из-за угла.
Просто стоял. И смотрел.
Потом повернулся и пошёл в аптеку сам.
Аптека на Садовой работала до девяти, я успел за шесть минут до закрытия.
Фармацевт — молодая девушка с усталыми глазами — спросила, от чего ребёнок. Я сказал: температура, кашель, восемь лет. Она подобрала сироп и что-то для горла, я взял не глядя, сунул сдачу в карман.
На улице было уже темно. Фонари светили желтоватым. Я шёл домой и думал о том, что таблетки надо давать после еды, а Мишка сегодня почти ничего не ел. Думал о том, что завтра надо позвонить в школу. Думал о чём угодно.
Только не о том, что видел десять минут назад.
Виктория уже была дома, когда я вернулся. Снимала куртку в прихожей. Тоша вертелся у её ног — радостный, с высунутым языком.
— Ты куда ходил? — спросила она.
— За таблетками. Ты телефон не брала.
— Села батарея, — сказала она ровно. — Мишка как?
— Нормально. Лежит.
Я прошёл в ванную, вымыл руки. Посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо. Ничего на нём не было написано — ни вопроса, ни ответа.
Семь лет. Мишке восемь. Я знал её семь лет.
Вышел из ванной. Пошёл к сыну с сиропом.
Мишка уснул около десяти.
Я сидел рядом минут пять после того, как он затих, — просто так, слушал его дыхание. Ровное. Температура чуть спала — тридцать семь и восемь. Рука у него была тёплая, когда я убирал одеяло.
На кухне горел свет. Виктория мыла посуду.
Я сел за стол. Налил воды из чайника. Смотрел, как она трёт тарелку — методично, без спешки. Сзади она выглядела так же, как всегда: тёмные волосы собраны, свитер серый, тот самый, который она любит дома.
Я открыл рот — и закрыл.
Что я хотел сказать? «Я видел тебя во дворе»? «Кто такой Антон для тебя»? «Сколько это уже длится»?
— Мишка уснул, — сказал я.
— Хорошо, — ответила она, не оборачиваясь. — Завтра к врачу надо.
— Я запишу утром.
Она поставила тарелку на сушилку. Взялась за следующую. За окном гудела машина — кто-то долго не мог уехать со двора, сигналил.
Я думал: может, я не так понял. Может, они просто разговаривали — соседи, встретились случайно. Может, я придумал эту позу. Память иногда врёт — дорисовывает то, чего не было.
Но я не верил себе. Знал, что не верю.
Она не спросила, почему я сам пошёл в аптеку.
Раньше спросила бы. Обязательно. «Ты чего не позвонил?», «Я бы сама зашла по дороге».
Не спросила.
— Вик, — сказал я.
Она обернулась. Лицо спокойное. Чуть усталое — как всегда вечером.
— Давно это?
Пауза. Короткая. Но я её почувствовал.
— Что — давно? — спросила она тихо.
Я не ответил. Смотрел на неё. Она смотрела на меня.
Тошка пришёл с коридора, ткнулся носом в мою ногу. Тёплый. Рыжий.
Я нагнулся и почесал его за ухом. Долго. Дольше, чем нужно.
Потом выпрямился.
— Спокойной ночи, — сказал я. Встал из-за стола.
Она не ответила сразу. Я уже был в дверях, когда услышала:
— Денис.
Я остановился. Не обернулся.
— Я объясню.
— Не надо, — сказал я. — Не сегодня.
Я не знал, правда ли это. Может — надо. Может — завтра. Может — никогда. Просто сил на это у меня сейчас не было. Совсем.
Мишка спал в соседней комнате. Дышал ровно.
Я прошёл мимо его двери. Остановился. Постоял секунду.
Пошёл в спальню.
Утром Мишка проснулся раньше меня.
Я слышал его голос через стену — он что-то спрашивал у Виктории. Потом его шаги по коридору. Потом — тишина.
Я лежал и смотрел в потолок.
За окном ехала машина. Обычное утро. Суббота.
Потом открылась дверь. Мишка влез ко мне под одеяло — тёплый, лохматый, с запахом детского шампуня.
— Пап, ты вчера меня искал?
— Что?
— Ну, я маме сказал. Она пришла, я говорю: папа уходил куда-то. Она такая странная стала.
Я молчал секунду.
— Я за таблетками ходил, — сказал я. — Тебе же плохо было.
— А-а, — он кивнул, устроился поудобнее. — Пап, а мы сегодня пойдём гулять с Тошкой? Вместе?
Я смотрел в потолок. Лепнина по краю — мы когда въезжали, Вика сказала: вот это красиво. Я тогда не понял зачем. Потом привык.
— Посмотрим как ты себя чувствуешь, — сказал я.
Он засопел. Через минуту я понял, что он снова засыпает — прямо так, у меня под боком.
Я лежал и думал о том, что он сказал. «Она такая странная стала».
Восемь лет. Дети всё замечают. Только не умеют назвать — что именно.
Я осторожно встал, чтобы не разбудить его. Вышел на кухню.
Виктория стояла у окна с кружкой. Спиной ко мне.
Я подошёл к шкафчику, достал чашку. Налил кофе. Встал рядом с ней — не вплотную, на расстоянии. Мы оба смотрели во двор.
Двор был пустой. Детская площадка, скамейки, липа у второго корпуса.
— Он знает, что ты видел, — сказала она тихо. — Антон. Он спрашивал вчера.
Я не ответил.
— Это не то, что ты думаешь, — добавила она. И замолчала.
— Вика.
— Что?
— Не надо.
Я поставил кружку на стол. Взял куртку с вешалки. Поводок висел рядом — красный, кожаный, мы покупали его вместе три года назад, в зоомагазине на Ленинградке, Мишка тогда тащил нас к клетке с хомяками.
Я взял поводок. Подержал в руках. Повесил обратно.
Тошка смотрел на меня снизу вверх — ждал.
— Не сейчас, — сказал я ему.
И вышел один.
Я дошёл до скамейки под липой. Той самой. Сел.
Было холодно — апрель, утро, ветер с реки. Я сидел без перчаток и не сразу это почувствовал. Руки лежали на коленях.
Я думал о том, как мы сюда въезжали. Девять лет назад. Вика тогда сама красила стены в детской — ещё не зная что это будет детская. Просто ей нравился светло-зелёный. Я держал лестницу.
Думал о том, как она смеялась в зоомагазине — когда Тошка тогда, ещё щенком, умудрился сжевать ценник с клетки с попугаем. Как она позвонила мне однажды с работы просто так — «просто хотела услышать голос».
Когда это изменилось?
Я не знал. Может, давно. Может, я не замечал — потому что не хотел замечать. Это тоже правда, и от неё некуда деться: я видел, что что-то не так. Видел — и говорил себе: устала, работа, Мишка болеет. Выбирал объяснение, которое не требовало ничего делать.
Липа над головой была голая — листья ещё не распустились. Ветки качались.
Я достал телефон. Открыл фотографии. Нашёл одну — мы на даче у её родителей, лет шесть назад. Она смеётся, зажмурилась, рядом Мишка — маленький совсем, года три. Я помню тот день. Был дождь, мы сидели на веранде и играли в дурака, и она жульничала, и все это знали, и никто не говорил.
Я сидел долго. Минут сорок, наверное.
Потом встал. Пошёл домой.
В подъезде, у почтовых ящиков, стоял Антон. Мы посмотрели друг на друга. Он открыл рот.
— Денис, я—
— Не надо, — сказал я. Не громко. Без злобы. Просто — не надо.
Он замолчал.
Я поднялся на свой этаж. Открыл дверь. В прихожей пахло кофе и детским шампунем — Мишка уже встал. Из комнаты доносился его голос: он что-то рассказывал Тошке — серьёзно, обстоятельно.
Виктория вышла из кухни. Остановилась напротив.
Мы смотрели друг на друга.
— Мишке лучше, — сказал я наконец. — Температура спала.
— Я знаю, — ответила она тихо.
Я снял куртку. Повесил. Пошёл к сыну.
Прощай, Вика. Мы ещё не сказали этого вслух. Но мы оба уже знали.
Он поступил правильно — промолчал, не стал скандалить? Или именно это молчание и убивает — тихо, без единого шанса что-то исправить?
