Синий больничный линолеум был в мелких белых царапинах.
Я знала каждую из них наизусть. Туристический коврик, брошенный у входа в палату, почти не спасал от сквозняка. Спина давно превратилась в один сплошной деревянный кол.
Четырнадцать ночей я спала на жестком полу кардиологического отделения. Чтобы встать за секунду, если она позовет.
Звали редко. В основном медсестры шуршали бахилами, проверяя капельницы. Но я всё равно ждала. Мне казалось, что именно сейчас, когда мы остались один на один в этой тишине, между нами появится то, чего мне так не хватало тридцать лет.
Обычная материнская нежность.
Я взяла отпуск за свой счет. Перевела мать в платную одиночную палату. Сто двадцать тысяч рублей ушли в кассу в первый же день, пробив огромную брешь в моих накоплениях на первоначальный взнос.
Но тогда я думала: это же мама. Какие могут быть счеты, когда речь идет о ее сердце. Денис, мой старший брат, сразу сказал, что у него ипотека, двое детей и начальник-зверь.
Я кивнула. Я привыкла быть сильной. Но тогда я еще не знала, чем закончится мое дежурство.
───⊰✫⊱───
Утром я спустилась на первый этаж, к кофейному автомату.
Пластиковый стаканчик обжигал пальцы. В коридоре пахло хлоркой и вчерашней выпечкой. Я прислонилась к холодной стене и достала телефон.
Ни одного пропущенного от Дениса.
За последние две недели он приехал один раз. Привез пакет яблок, посидел пятнадцать минут на краю кровати, повздыхал и уехал, сославшись на пробки. Мама тогда смотрела ему вслед так, будто он уходил на фронт.
Телефон пискнул. Пришло короткое сообщение.
Полин, как там мама? Врачи что говорят? Я сегодня никак, у Темы тренировка.
Я не стала отвечать. Сделала глоток дрянного горького кофе.
Сначала я просто замечала эти мелочи и списывала всё на его занятость. Потом стало странно. Он звонил ей вечерами, а она просила меня выйти в коридор, чтобы «не мешать их разговору».
Я выбросила стаканчик в урну. Пора было нести ей завтрак. Сырники из «ВкусВилла», которые я специально заказывала курьером к воротам больницы, потому что местную кашу она есть отказывалась.
───⊰✫⊱───
Мама полулежала на подушках и смотрела в окно.
Она выглядела уже намного лучше. Бледность ушла, в голосе появились привычные командные нотки.
— Опять эти сырники, — вздохнула она, ковыряя пластиковой вилкой в контейнере. — Сухие какие-то.
— Других не было, мам, — тихо сказала я, садясь на табуретку рядом с кроватью. — Врач сказал, завтра можно будет понемногу ходить.
— Ходить… — она отложила вилку. — Куда мне ходить. Денис звонил вчера поздно. Расстроенный такой.
Я промолчала. Внутри привычно сжалась пружина. Может, я сама накручиваю? У брата правда двое детей, жена в декрете. Ему объективно тяжелее. Я-то одна, живу на съемной, ни за кого не отвечаю.
— Машину у него в сервисе приговорили, — продолжала мать, глядя не на меня, а поверх моей головы. — Двигатель под замену. А ему детей возить. Он же работает как проклятый, бедный мальчик.
— Пусть кредит возьмет, — предложила я. — Сейчас многие так делают.
— Какой кредит, Полина? — мать наконец посмотрела на меня. Взгляд стал жестким. — У него и так ипотека. Я решила, что мы продадим бабушкину квартиру. Денег хватит ему на хорошую машину, и еще часть долга банку закроет.
Я перестала дышать. Просто сидела и смотрела на нее.
Пять лет назад, когда не стало бабушки, мама клятвенно пообещала, что квартира достанется мне. «Денису мы с отцом помогли с первым взносом, а это будет твое», — так она сказала.
Пять лет я платила коммуналку за эту убитую двушку. Сама сделала там косметический ремонт. Копила деньги, чтобы поменять старую проводку и наконец-то переехать туда из съемной студии.
— Мам… — голос предательски дрогнул. — Мы же договаривались. Я туда переехать собиралась осенью.
Она раздраженно дернула плечом, поправляя одеяло.
— Ну ты же одна, Полина. Зачем тебе целая двушка? А Денису нужнее, он же с семьей.
— Я платила за нее пять лет, — медленно произнесла я.
— Ой, ну посчитай еще! — всплеснула руками мать. — Мелочная ты стала. Я тебе эти копейки за коммуналку с пенсии верну. Ты вообще не понимаешь, каково это — быть матерью! У него жизнь рушится!
Я опустила глаза. На моей левой кроссовке развязался шнурок.
───⊰✫⊱───
Шнурок был серым, с обтрепанным краем. Я смотрела на него и не могла заставить себя пошевелиться.
В палате ритмично гудел аппарат увлажнения воздуха. За окном просигналила скорая. Мир не рухнул. Ничего не взорвалось.
Я вдруг почувствовала запах этих сырников. Сладкий, творожный, смешанный с запахом больничного кварцевания. Меня слегка замутило.
Руки лежали на коленях. Они были тяжелыми, словно налились свинцом.
Я думала: вот оно. То, от чего я убегала всю жизнь. Я покупала эти платные палаты, спала на холодном полу, таскала бульоны не потому, что она просила. Я выслуживалась. Покупала право быть замеченной.
А для нее я всегда была просто удобным ресурсом. Бесплатной сиделкой. Человеком, у которого можно забрать, чтобы отдать «бедному мальчику».
— Ты чего молчишь? — недовольно спросила мать. — Обиделась? Полина, ну будь умнее.
Я подняла голову. Посмотрела ей прямо в глаза.
— Я поняла тебя, мам, — сказала я ровно.
— Вот и славно, — она снова взялась за вилку. — Ты позвони риелторам сегодня. Узнай, что там по ценам.
Я встала. Молча свернула свой туристический коврик. Засунула в рюкзак зарядку от телефона, зубную щетку и сменную футболку. Застегнула молнию. Звук показался оглушительно громким в тишине палаты.
— Ты куда собралась? — нахмурилась она. — Врач еще не приходил.
— Домой, — я закинула рюкзак на плечо. — Тебе стало лучше. Дальше Денис позаботится.
───⊰✫⊱───
Через десять минут я стояла у окна регистратуры на первом этаже.
Девушка в медицинском костюме удивленно хлопала ресницами, глядя в мой паспорт.
— Вы уверены? У вас оплачено еще три дня VIP-размещения.
— Уверена, — я подписала заявление на возврат средств. — Переводите пациентку в общую бесплатную палату. И вычеркните меня из списка контактных лиц. Запишите номер ее сына.
Я продиктовала цифры. Забрала копию заявления и вышла на улицу.
Весенний ветер ударил в лицо. В кармане разрывался телефон — сначала мать, потом, через полчаса, начал звонить Денис. Наверное, ему уже сообщили из отделения, что теперь он главный опекун.
Я заблокировала оба номера, не читая гневных сообщений.
Правильно ли я поступила, оставив выздоравливающую мать в шестиместной палате? Не знаю. Многие скажут, что я предала семью из-за квадратных метров. Что с родными так не поступают.
Но я шла к метро и впервые за тридцать лет чувствовала, что спина больше не болит. Стало невыносимо легко. И очень страшно — одновременно.
А как бы вы поступили, если бы поняли, что для матери вас просто не существует?
