Нотариус зачитал это ровным голосом. Буднично. Как список продуктов.
Я сидел и смотрел в стол.
За окном шёл дождь. Обычный октябрьский дождь, которого Наталья Семёновна терпеть не могла. Промозглость, — говорила она, поёживаясь. — Хуже февраля.
Я всегда в такую погоду привозил ей пирог из кулинарии на Садовой. Тот, с яблоками и корицей. Она говорила, что он напоминает ей детство.
Пятнадцать лет.
Катя сидела рядом. Тихо переложила сумочку с одного колена на другое. Больше ничего.
Нотариус кашлянул и перевернул страницу.
Золовка Ирина — она же Ирочка, племянница Натальи Семёновны, которую я видел раза три в жизни — быстро записывала что-то в телефон. Наверное, считала.
Я не считал. Мне не нужно было считать.
Я просто не понимал одну вещь.
Не понимал — и до сих пор не понимаю.
Не деньги. Не дача. Не машина, которую я чинил последние восемь лет после того, как она въехала в бордюр у поликлиники и погнула картер.
Другое.
Просто — вот так измеряется человек.
Пятнадцать лет. И в конце — слова благодарности. Без подписи. Без суммы. Просто слова.
Нотариус дочитал. Сложил бумаги.
Катя взяла меня за руку. Я не убрал руку. Но и не сжал в ответ.
Её звали Наталья Семёновна. Но я с первого же года звал её просто Наталья. Она сама попросила.
— Наталья Семёновна — это для чужих, — сказала она тогда, разливая чай. — Ты уже не чужой.
Мы познакомились в девяносто девятом. Катя привела меня на день рождения матери — мне было двадцать один, я нервничал и привёз орхидею в горшке, потому что не знал что принято. Наталья поставила её на подоконник и сказала, что орхидеи у неё ещё никогда не выживали, но она попробует.
Та орхидея прожила три года.
Потом мы поженились. Потом переехали. Потом у Натальи заболела спина, и она перестала ездить на дачу одна. И я начал возить.
Каждую пятницу в мае — июне. Сорок минут по Симферопольскому. Она сидела на переднем сиденье и рассказывала про соседей, про огород, про то, что клубника в этом году пойдёт раньше. Я слушал.
Сорок минут туда. Сорок обратно. Каждую пятницу пятнадцать лет.
Я не думал об этом как о жертве. Просто ездил.
В две тысячи восемнадцатом она погнула картер. Позвонила мне — не Кате, мне. Я приехал, забрал машину, отвёз в сервис. Потом ещё раз. Потом ещё.
Она всегда говорила спасибо. Всегда. Иногда совала деньги — я не брал. Она не настаивала, но смотрела как-то… Признательно, что ли. Тепло.
Я думал — понимает.
Нотариус принял нас в пятницу. Офис на втором этаже, лифт не работал. Мы поднимались по лестнице молча — я, Катя, Ирочка с мужем, которого я знал только по имени Толя.
Толя всё время смотрел в телефон.
Кабинет был маленьким. Пахло бумагой и старым деревом. На подоконнике стоял кактус — засохший, но никто его не выбрасывал.
Нотариус — мужчина лет пятидесяти пяти, в очках, очень спокойный — разложил бумаги и начал читать.
Сначала шла квартира. Кате. Понятно.
Потом дача. Тоже Кате. Ну да.
Потом машина. Тоже.
Я сидел и думал о том, что машину надо будет поставить на ТО — осенью резину меняют, а у неё левый задний…
Нотариус продолжал.
— …зятю Марку Сергеевичу — мои слова благодарности за многолетнюю помощь и поддержку.
Ирочка подняла голову. Посмотрела на меня. Потом опустила.
Толя не поднял.
Катя тихо кивнула. Как будто это было предложение погоды на завтра.
Нотариус перевернул страницу.
Я смотрел на кактус на подоконнике. Засохший. Но кто-то его сюда поставил. Когда-то он был живым — и, наверное, нравился этому кому-то. Потом засох. Но выбросить жалко.
Я думал об этом кактусе минуты три.
Нотариус закончил.
— Есть вопросы? — спросил он.
— Нет, — сказала Катя.
Я промолчал.
На улице, уже у машины, Катя взяла меня под руку.
— Марк, ну ты же понимаешь. Мама написала «благодарность». Она ценила. Просто имущество — это…
— Семейное, — сказал я.
— Ну да.
Я открыл ей дверь. Она села.
Я сел за руль. Завёл двигатель.
— Ты не обижаешься? — спросила она.
Я подумал секунду.
— Нет.
Это была правда. Я не обижался. Обижаться было не на кого. Наталья умерла три недели назад. Катя сказала честно то, что думала. Ирочка считала своё.
Просто что-то стало другим. Я не мог назвать это словами прямо тогда.
Может, я и сам не понимал до конца — зачем всё это делал. Думал: семья. Думал: так положено. А может — просто нравилось. Нравилось, что она смотрит тепло. Нравилось, что звонит мне, а не Кате, когда машина ломается.
Может, мне это тоже что-то давало. Что-то, о чём я не говорил вслух.
Но это не меняло того, что написал нотариус.
Пятнадцать лет. Слова благодарности.
Ночью я не мог спать.
Катя уснула. Я лежал и смотрел в потолок. Потолок был белым. Давно надо было перекрасить — ещё в прошлом году заметил пятно в углу от старой протечки. Всё руки не доходили.
Пятно было там. Никуда не делось.
Я встал. Прошёл на кухню. Включил свет. Поставил чайник — не потому что хотел чаю, просто надо было что-то делать руками.
Запах кофе оставался — Катя варила вечером. Кофейная гуща в турке, немытой с ужина. Наталья всегда говорила, что у Кати кофе горький. Что надо чуть меньше огня. Ты торопишься всегда, — говорила она. — Кофе не терпит спешки.
Я смотрел на турку.
Наталья умерла в среду. В три часа ночи. Катя поехала одна — я остался с детьми. Потом приехал утром. Она лежала маленькая, накрытая простынёй, и я почему-то подумал, что надо купить туфли к похоронам — у неё разошлась подошва на правом.
Купил. Чёрные, простые. Сорок первый размер.
Больше некому было это сделать.
Чайник закипел. Я не взял кружку. Просто выключил.
Сел за стол.
За окном была темнота и мокрый двор. Фонарь над подъездом мигал — давно надо заменить лампу. Я это замечал уже недели три. Всё откладывал.
Я думал: кому теперь звонить, когда что-то сломается?
Не у Натальи. У меня.
Кому звонить, когда станет вот так — тихо и непонятно, и не злость, и не горе, а просто пустота?
Ей я мог позвонить. В любое время. Она всегда брала трубку.
— Марк? — и по голосу сразу понятно было, что рада.
Просто рада. Без причины.
Теперь некому.
Катя — другое. Катя — жена. С ней я не умею вот так, с нуля, без повода. С Натальей умел.
Я сидел на кухне. Фонарь за окном мигал. Кофейная гуща остывала в турке.
— Слова благодарности, — сказал я вслух.
Никто не ответил.
Утром я встал раньше Кати. Оделся. Взял ключи.
Её машина стояла во дворе — Наталья оформила её на Катю ещё при жизни, год назад, для простоты. Я тогда сам съездил в ГИБДД, оформил переоформление.
Я сел за руль.
Не знал куда ехать. Просто завёл. Выехал со двора. Поехал по пустому воскресному городу.
Октябрь. Дождь. Листья прибиты к асфальту.
Я ехал по Симферопольскому. По той самой дороге, сорок минут в одну сторону. Знал каждый поворот — где замедлиться, где левый ряд идёт быстрее, где после моста яма.
Я не ехал на дачу. Дача теперь была Катина. Я просто ехал.
Где-то на пятидесятом километре остановился на обочине.
Сидел. Смотрел на дорогу.
Пятнадцать лет. Слова благодарности.
Я не злился. Это важно — я правда не злился. Ни на Наталью. Ни на Катю. Завещание — это право. Каждый пишет как считает нужным.
Просто я понял одно.
Она думала, что всё правильно. Что написать «слова благодарности» — это достаточно. Что я помогал — и получил своё. Тепло, благодарность, пирог с яблоками в обратную дорогу.
Может, она была права.
Может, это и есть весь счёт.
Я сидел на обочине Симферопольского шоссе и не знал куда ехать дальше.
Вот и всё.
Он поступил правильно или всё-таки перегнул — уехав один, ничего не сказав жене? А может, дело вообще не в завещании — а в том, что он сам себе не признавался, чего ждал?
