Судья зачитывала показания монотонно, как список продуктов.
Я сидел и слушал. Голос у неё был усталый — февральский, нерабочий какой-то. Справа сидел мой адвокат, слева — пустой стул. Напротив, через проход, — Катина сторона. Адвокат у них был моложе и злее.
Ирина Васильевна сидела за ними. В синем пальто, которое я привёз ей из Питера три года назад. Руки на коленях, сумка рядом. Смотрела в стол.
Семнадцать лет. Она ни разу не посмотрела в мою сторону.
Показания читали долго. Про имущество — подробно, с датами. Про то, что квартира куплена в браке, что дача оформлена на мать жены, что гараж — совместный. Ирина Васильевна кивала, когда судья поднимала глаза.
Я думал: вот это вот и есть финал. Не скандал, не сцена с чемоданами — вот это. Казённый зал, запах старого здания, моя тёща в синем пальто и её показания против меня.
Познакомились мы в две тысячи восьмом. Катя привела меня на день рождения матери, я принёс торт — «Наполеон», она сказала, что это её любимый. Потом выяснилось, что она говорила это всем, кто приносил торт. Просто чтобы человек не расстраивался.
Тогда мне казалось, что это мило.
Я называл её мамой с первого года брака. Она сама попросила. Сказала: — Зови мамой, не люблю по имени-отчеству, старит.
Мы пили чай. Смеялись.
Потом я понял, что она умеет говорить то, что нужно в нужный момент. Это не доброта. Это навык.
Но тогда — не понял. Тогда я думал: мне повезло с тёщей.
Это было за три месяца до суда.
Катя к тому времени уже съехала — к ней, к матери. Я оставался в квартире, ходил на работу, вечерами смотрел в стену. Адвокат говорил: держитесь, раздел имущества — процесс долгий, не нервничайте. Я кивал и нервничал.
Ирина Васильевна позвонила сама. Сказала: приезжай, поговорим. Голос — обычный, даже тёплый. Я поехал.
Ехал на метро. За окном — серый февраль, слякоть, люди в куртках. Я думал: может, она хочет примирить нас. Она всегда говорила, что семья — это главное. Сорок лет сама прожила в браке, пережила всё что можно пережить, не ушла.
Может, поговорит с Катей.
Её квартира на Варшавке — девятиэтажка, пятый этаж. Я приходил сюда сотни раз. Знал, что лифт не работает по средам. Знал, что кнопка звонка тугая — надо держать. Знал запах лестницы — старая штукатурка и чужие котлеты.
Она открыла сама. Чай уже стоял на столе.
— Садись, — сказала она. Не «садись, Серёжа». Просто «садись».
Я заметил это. Но промолчал.
Мы говорили минут сорок. Она спрашивала про работу, я отвечал. Потом аккуратно, как хирург, она перешла к квартире. К даче. К гаражу. Спрашивала, как я думаю делить. Я говорил. Она слушала, кивала, иногда поправляла меня: — Нет, дача оформлена на меня, это ты забыл.
Я не забыл. Я знал.
— Я хочу чтобы всё по-человечески, — сказал я. — Без суда, если можно.
Она посмотрела на меня. Кивнула.
— Посмотрим, — сказала.
Я уехал почти с надеждой. Дурак.
Через неделю я приехал снова. Она сама позвала — сказала, нашла какие-то документы по даче, надо разобраться.
Дверь была не заперта. Я зашёл. В прихожей — голоса. Ирина Васильевна говорила по телефону, дверь в кухню прикрыта, но не закрыта. Я остановился. Снял ботинки, поставил тихо.
Не хотел подслушивать. Просто замер.
— Ну и что с того — хороший, — говорила она. Голос — обычный, домашний, тот самый что я знал семнадцать лет. — Хороший мужик, я не спорю. Но собственность надо забрать сейчас, пока не опомнился. Он добрый — вот и воспользуйся. Катюш, я тебе говорю.
Пауза.
— Да не трогай ты его. Пусть сам ведёт себя спокойно. Это нам на руку.
Холодильник гудел в углу. Обычно я его не слышал.
Я стоял в прихожей и смотрел на её сапоги у стены. Коричневые, на молнии. Я покупал ей такие же — три года назад, на день рождения. Она тогда сказала: — Зачем потратился, Серёжа, у меня есть. Я говорил: — Мама, это подарок.
Она носила их всю зиму.
— Да поняла я, — продолжала она в трубку. — Документы я подготовлю. Не волнуйся, я на суде скажу что надо.
Я не вышел. Не хлопнул дверью. Просто стоял.
Потом она вошла в прихожую — увидела меня. На секунду что-то мелькнуло в лице. Быстро — и прошло.
— А, Серёжа. Я не слышала.
— Я только зашёл, — сказал я.
Она смотрела на меня. Я смотрел на неё. Тишина была долгая.
— Чай будешь? — спросила она.
Это был не вопрос. Это была попытка сделать вид что ничего не было.
Я думал тогда: надо уйти. Хлопнуть дверью, позвонить адвокату, сказать что слышал. Но я сел за стол. Взял кружку. Чай был горячий, с мятой — она всегда заваривала с мятой.
Я пил и молчал. Она говорила что-то про документы. Я кивал.
Может, я сам виноват, думал я. Семнадцать лет жил рядом — и не знал этого человека. Или знал, но удобнее было не знать? Катя уходила в себя по вечерам, молчала, а я говорил себе: устала, всё пройдёт. Тёща говорила: — Семья требует терпения, — и я кивал. Мне было удобно кивать.
Может, мы оба строили что-то ненастоящее. Просто она поняла это раньше.
— Ты как вообще? — спросила она вдруг. Почти нежно.
— Нормально, — ответил я.
Она кивнула. Опустила глаза в кружку.
— Ты хороший человек, Серёжа. Просто так вышло.
Так вышло. Семнадцать лет. Просто так вышло.
Я допил чай. Встал. Она проводила меня до двери. Когда я уже вышел на лестницу, она сказала вслед:
— Ты не держи зла.
Я не ответил. Пошёл вниз по лестнице. Считал ступени. Их было сорок два пролёта.
Зал суда пах старой бумагой и чьим-то кофе из термоса.
Я сидел и слушал как зачитывают её показания. Она сидела в трёх метрах от меня — прямая спина, руки на коленях. Синее пальто. Сумка с застёжкой, которую я чинил два года назад — сломалась молния, я нашёл мастера, отвёз, забрал. Она тогда сказала: — Спасибо, сынок.
Сынок.
Судья читала монотонно. Про то, что дача по адресу приобретена на личные средства, оформлена на имя Громовой И.В., к совместно нажитому имуществу не относится.
Из окна тянуло холодом — щель в раме, старое здание. Батарея под окном шипела. Где-то в коридоре разговаривали вполголоса.
Я смотрел на её руки. Пальцы сжимали сумку. Сильно — суставы побелели.
Ей тоже было нехорошо. Это я понял.
Просто она выбрала. Она выбрала дочь — и это, если честно, правильно. Мать выбирает дочь. Я бы, наверное, тоже выбрал своего. Только зачем тогда было семнадцать лет называть меня сынком?
Зачем был «Наполеон» на её день рождения. Зачем молния на сумке. Зачем сапоги коричневые.
— Свидетель, — сказала судья, — вы подтверждаете показания?
Ирина Васильевна подняла голову. Посмотрела на судью.
— Подтверждаю, — сказала она ровно.
Я ждал. Одну секунду — просто ждал, что она повернётся. Посмотрит. Хоть на секунду.
Она не повернулась.
Мой адвокат что-то записывал. Ручка скрипела по бумаге. Этот звук я запомнил.
После заседания все потянулись к выходу. Катина сторона говорила о чём-то быстро, вполголоса. Ирина Васильевна шла рядом с дочерью — маленькая, прямая, в синем пальто.
У дверей она обернулась.
Я стоял в трёх шагах. Мы смотрели друг на друга — секунду, не больше.
Потом она отвернулась и вышла.
Парковка у суда была небольшая, в выбоинах. Моя машина стояла в углу, под голой липой.
Я сел. Закрыл дверь. Не завёл.
Через лобовое стекло видел, как они уходят — Катя и мать, плечом к плечу, быстро. Ирина Васильевна что-то говорила, Катя слушала, не оборачивалась.
Я сидел и думал ни о чём. То есть мысли были, но они не складывались в слова. Просто — тяжело. Тяжело в груди, тяжело в руках. Ключи держал в кулаке — они давили в ладонь.
Семнадцать лет.
Не с Катей даже сейчас — с ней я уже как-то смирился, это шло долго и я чувствовал. С Ириной Васильевной. Я думал: вот человек, которому я верил. Который говорил «сынок». Который звонил в день рождения — не Катя, мать — и говорил «многие лета, Серёжа».
Он хороший мужик. Но собственность надо забрать пока не опомнился.
Я вытащил телефон. Нашёл её номер — «Мама Ира». Так и стояло. «Мама Ира».
Постоял с телефоном в руках. Потом нажал — удалить контакт. Телефон переспросил. Я подтвердил.
Вот и всё.
Завёл машину. Выехал с парковки. На светофоре остановился — красный. Рядом стояла маршрутка, в окне женщина читала что-то в телефоне. Обычный день. Февраль. Слякоть.
Загорелся зелёный. Я поехал.
И всё равно в горле стояло что-то тупое и ненужное. Не злость. Не обида даже. Просто — пусто. Там, где семнадцать лет было что-то живое.
Теперь — ничего.
Была мама Ира. Теперь нет.
Он поступил правильно — или надо было всё-таки выйти тогда из прихожей, сказать вслух что слышал? А вы бы промолчали или спросили?
