Нотариус читал медленно.
Я сидела напротив Татьяны и смотрела в стол.
Деревянная столешница, тёмная, с царапиной у края.
Кто-то когда-то провёл ключом — наверное, случайно.
Я думала: зачем я на это смотрю.
Квартира — Татьяне.
Нотариус сделал паузу. Перевернул страницу.
Дача — Полине.
Я подняла голову.
Татьяна чуть дёрнула плечом — еле заметно.
Я знала этот жест. С детства.
Так она реагировала, когда ей давали конфету, которую она и не просила.
— Дача? — сказала она и посмотрела на нотариуса. — Ну и ладно. Мне она и не нужна была.
Говорила легко. Без злости.
Она просто сказала правду — и не поняла, что именно сказала.
Я взяла конверт. Белый, без подписи.
Внутри — листок, сложенный вчетверо.
Прости, что не объяснила раньше почему.
Я перевернула листок. На обороте был текст.
Но читать его здесь, рядом с Татьяной, рядом с нотариусом — я не смогла.
Сложила обратно. Убрала в сумку.
Всю дорогу до дачи конверт лежал на пассажирском сиденье.
Я ни разу на него не посмотрела.
Мама всегда любила Таню больше.
Это была не тайна. Это был просто факт — как то, что за окном зима, а борщ варится час.
Я привыкла. Перестала обижаться.
Или думала, что перестала.
Дача стояла как всегда.
Калитка чуть перекошена — я просила маму починить последние три года.
Она говорила: весной, и каждую весну мы обе забывали.
Теперь некому было говорить весной.
Я вошла. Закрыла за собой.
Май, но здесь ещё холодно — подмосковный холод, влажный, с запахом прелых листьев и той смолы от старых досок веранды, которая никогда не выветривается.
Мама говорила: это запах настоящего дерева.
Я когда-то смеялась.
Последний раз я была здесь в августе.
Мы с мамой красили забор — она держала банку, я красила.
Мама говорила мало, я тоже.
Просто работали рядом.
Потом пили чай на веранде.
Мама смотрела на огород и молчала.
Я тогда не спросила, о чём она думает.
Не спросила — и теперь уже не узнаю.
Тридцать два года я ездила сюда каждое лето.
Не потому что должна была.
Просто иначе не умела лето.
Татьяна последний раз была здесь лет десять назад.
Может, двенадцать.
Привезла детей на один выходной, дети перемазались в земле, она нервничала.
Больше не приезжала.
Мама не обижалась. Во всяком случае — вслух.
Я сидела на крыльце и не заходила в дом.
Конверт был в сумке.
Я достала его. Положила рядом на ступеньку.
Смотрела на него минут пять — наверное.
Снаружи было тихо. Только соседский петух где-то далеко, за участками.
И капала вода с крыши — с ночи прошёл дождь, доски ещё не просохли.
Я думала: вот сейчас прочитаю — и что-то изменится.
Или не изменится.
Мама умерла три недели назад. За три недели я уже привыкла к тому,
что она умерла. Не к тому, что её нет — к этому, наверное, не привыкают.
Но к факту.
Развернула листок.
Там был её почерк — ровный, с лёгким наклоном вправо.
Мама всегда писала красиво. Учила нас с Таней каллиграфии в третьем классе.
Таня бросила через неделю.
Я продолжала.
Полюшка.
Ты, наверное, думаешь, что я дала тебе дачу потому что больше нечего было дать.
Это не так.Квартира — это стены и метры. Тане они нужнее — у неё дети, им нужна площадь.
Дача — это другое. Дача — это мы с тобой.
Тридцать два лета. Ты помнишь их все. Я знаю.Таня не помнит. Не потому что плохая. Просто для неё здесь не было ничего.
А для тебя — всё.Я видела, как ты смотришь на старую яблоню. Как проверяешь каждую весну — жива ли.
Я видела, как ты красила забор в августе и не жаловалась.
Я видела тебя.Прости, что не говорила это вслух.
Думала — ты и так знаешь.
Я ошиблась.Мама.
Я перечитала.
Потом сложила листок.
Потом снова развернула и прочитала последнюю строчку.
Думала — ты и так знаешь.
Тридцать два лета я ездила сюда и думала: мама любит Таню больше.
Мама тридцать два лета смотрела на меня и думала: она знает, что я её люблю.
Мы обе ошиблись.
Обе — одновременно — в разные стороны.
Я сидела на крыльце и не понимала — плакать мне сейчас или смеяться.
Вышло что-то среднее.
Не красиво. Некрасиво совсем.
Потом стало тихо.
Я подняла голову.
Яблоня стояла у забора — старая, кривоватая, с одной засохшей веткой.
Каждую весну я проверяла: жива ли.
Жива.
— Ты видела, — сказала я вслух.
Никто не ответил.
Но мне почему-то не было одиноко.
Может быть, она и правда видела.
Татьяна позвонила вечером.
Я всё ещё была на даче. Сидела на веранде, завернувшись в мамин плед —
он лежал здесь с прошлого лета, немного пахнул пылью и чем-то ещё,
неуловимым, своим.
— Ну как ты там? — спросила Татьяна.
— Нормально.
— Одна?
— Одна.
Пауза.
Капала вода с крыши. Соседский петух давно замолчал. Темнело.
— Слушай, — сказала Татьяна, — ты записку читала?
— Читала.
— И что там?
Я смотрела на яблоню.
Её уже почти не было видно в сумерках — только контур, тёмный, немного неровный.
— Поль, ну что там было-то? — она спросила снова, уже с лёгким нетерпением.
Я подумала.
Что ей ответить — я не знала.
Что мама нас обеих любила по-своему?
Что тридцать два года я приезжала сюда и не знала, что меня видят?
Что иногда самое важное умещается в записку на обороте завещания —
и всё равно не успевает дойти вовремя?
— Ну Поль?
— Она объяснила, — сказала я. — Почему дача мне.
— А, ну понятно, — сказала Татьяна. — Я не в обиде, если что. Мне она и правда не нужна была.
Я знала, что она говорит это без злости.
Просто правда.
Для неё — просто дача, сотки, старый дом, перекошенная калитка.
— Знаю, — сказала я. — Не беспокойся.
Помолчали.
— Ты ночевать там останешься?
— Да.
— Холодно же.
— Плед есть.
Мамин плед. Она бы сказала: возьми шерстяные носки, они в комоде.
Носки я не взяла.
Ноги мёрзли.
— Таня, — сказала я.
— Что?
Я хотела сказать что-то важное.
Не знала — что.
— Ничего. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи. Не замёрзни там.
Она отключилась.
Я сидела и держала телефон.
Мама думала, что Таня знает, что мама её любит.
Мама думала, что я знаю то же самое.
Может быть, Таня тоже иногда думала, что мама любит меня больше.
Мы все трое жили рядом — и все трое не договаривали.
Это было грустно.
И как-то — странно знакомо.
Как будто не про нас одних.
Утром я встала рано.
Вышла на огород. Земля была холодная, влажная — я прошла по ней босиком,
три шага, потом всё-таки вернулась за тапками.
Мама каждое утро так делала.
Говорила: надо почувствовать землю.
Я всегда смеялась.
Сейчас — не смеялась.
Яблоня в утреннем свете выглядела лучше.
Живая. Почки уже набухали — я не заметила вчера.
Я стояла рядом и думала о маме.
Не о том, что она умерла.
О том, как она смотрела на меня в августе, пока я красила забор.
Я тогда не оборачивалась.
Думала — она просто смотрит в огород.
Она смотрела на меня.
И видела.
Я не знаю, правильно ли мама сделала — что объяснила так поздно.
Может, надо было сказать вслух. Лет двадцать назад.
Может, тогда и я бы жила иначе — не с этим тихим ощущением, что недолюблена.
Но она не сказала.
И я не спросила.
Мы обе молчали — и обе думали, что так понятнее.
Наверное, это не только про нас.
Записку я положила в комод.
В тот ящик, где лежат мамины вещи — напёрсток, старые открытки, фотография, где нам с Таней лет пять и восемь.
Там Таня смеётся. Я смотрю серьёзно.
Мама, наверное, смотрела на эту фотографию и тоже видела что-то своё.
Калитку я починю.
Не весной.
Сейчас.
Правильно ли? Не знаю.
Но дача — моя. И яблоня — живая.
И этого пока достаточно.
Ваша мама говорила вам вслух, что любит? Или вы, как и я, узнали об этом слишком поздно?
