Удочки стояли в углу антресоли — там, где я их оставил год назад. Чехол застёгнут. Ни пятна, ни следа воды. Нетронутые.
Я потянул чехол на себя и долго смотрел на него. Потом понял: отец в этом году ни разу не напомнил мне про рыбалку. Ни разу.
А ведь раньше он начинал в феврале. Звонил в феврале, спрашивал — ты разрешение на ловлю продлил? А черви где берёшь, у Митрича ещё? Он знал наш водоём наизусть — где яма, где течение, откуда утром заходит лещ. Он мог говорить об этом часами.
В этом году — тишина. Я сам не заметил, что жду его звонка. И что он не позвонил.
Я думал — устал от воды. Ноги болят, возраст, спина. Семьдесят три года — это не шутки. Пусть отдохнёт. Я даже был рад: не надо ехать в пять утра, не надо разбираться с прикормкой.
Стою с этим чехлом в руках. За окном апрель. Отец сидит на кухне и смотрит в окно.
Просто смотрит.
Я взял чехол. И пошёл к нему.
Он не сразу меня услышал.
— Пап. Смотри что нашёл.
Он повернулся. Посмотрел на чехол.
— Это что?
Мы с отцом ездили на рыбалку каждую весну — сколько я себя помню. Сначала он меня учил. Потом я вырос, купил свои снасти, а он всё равно командовал. Говорил, куда встать, когда тянуть, сколько ждать. Я иногда злился. Мне уже было за сорок, а он всё — сынок, не торопись, рыба торопливых не любит.
Мама умерла шесть лет назад. После этого рыбалка для него стала главным. Он жил от мая до мая: зимой готовил снасти, читал какие-то форумы, звонил мне и рассказывал про новые приманки. Весной оживал по-настоящему.
В прошлом году мы ездили в начале мая. Река у Высокого, там мелко у берега и хорошая яма с левой стороны — он знал её с восьмидесятых. Мы сидели до обеда, поймали немного — несколько окуней и одного приличного леща. Отец был доволен. Говорил: вот это рыбалка, не то что эти ваши магазины.
Я тогда ничего не заметил.
Или заметил — но не захотел думать. Он дважды спросил меня, где мы припарковались. Я объяснил. Он кивнул. Через двадцать минут спросил снова. Я решил — просто задумался, с кем не бывает.
В этом году он сам не позвонил. И это был знак, который я мог прочитать в феврале. Но не прочитал.
Я поехал в рыболовный магазин один. Отец остался дома.
Раньше мы ездили туда вместе — это был целый ритуал. Он ходил между стендами, брал в руки крючки, смотрел на поплавки, говорил продавцу: вот это барахло, а вот это дело. Продавцы его знали. Один — молодой, кажется Лёша — всегда здоровался с ним за руку.
Сейчас я стоял у стенда с наживками и не понимал, зачем вообще приехал. Думал — куплю что-нибудь, возьму его с собой на реку, и всё будет как раньше. Логика дурацкая. Но я на неё надеялся.
Взял два поплавка. Леску. Пакет с прикормкой — ту самую, которую он всегда брал, с запахом чеснока.
Потом позвонил ему.
— Пап, как ты там?
— Нормально, — сказал он.
— Что делаешь?
Пауза.
— Сижу.
— Есть хочешь?
— Не знаю. Наверное.
Я думал, что он просто не в настроении. Люди бывают не в настроении. Это нормально — молчать, сидеть у окна.
— Пап, я предлагаю в эту субботу съездить на реку. На Высокое. Помнишь, где мы в прошлом году были?
Долгое молчание.
— На Высокое? — переспросил он. Голос у него был осторожный, как у человека, который не хочет ошибиться.
— Ну да. Там яма с левой стороны, ты ещё говорил — лещ там хорошо берёт.
— Лещ, — повторил он. Как будто слово было незнакомым. — Да. Лещ — это хорошо.
— Ну и поедем?
— Поедем, — сказал он тихо.
Я думал, что он обрадуется. Что скажет: наконец-то, я уже месяц жду. Но он просто сказал «поедем» и замолчал. Как будто это было не его решение — а моё, которое он принял, чтобы меня не расстраивать.
Я стоял между стендами в рыболовном магазине и держал в руке пакет с прикормкой. Мне было сорок пять лет. Я не умею плакать на людях. Но тогда я почти разучился дышать.
Лёша за кассой спросил:
— Скидочная карта есть?
— Есть, — ответил я. И начал рыться по карманам — просто чтобы куда-то смотреть.
В субботу мы приехали на Высокое в восемь утра. Небо было серым, с той самой апрельской дымкой, которая пахнет талой водой и мокрой корой. Отец вышел из машины медленно. Постоял. Смотрел на реку.
Я достал снасти из багажника. Раскрыл чехол. Подал ему его удочку — старую, с деревянной рукоятью, он купил её ещё в девяносто третьем.
Он взял её. Подержал. Потом посмотрел на меня.
— Что с ней делать? — спросил он.
Я не сразу понял вопрос. Переспросил:
— В смысле?
— Ну, — он повёл рукой, — как её… закидывают?
Где-то за спиной кричала ворона. Один раз, второй, третий. Я считал их. Не специально — просто нужно было за что-то держаться.
Леска была намотана правильно. Крючок на месте. Я сам навязал его ещё дома.
Он держал удочку и смотрел на неё — как на предмет, который видит первый раз в жизни.
Я думал: это не он. Это не мой отец. Мой отец знал наизусть, как вязать крючок восемью способами. Он мне показывал их в шесть лет, и я тогда не запомнил, а он смеялся: ничего, научишься.
Река была тихой. Чуть тянуло течение — почти незаметно, только по поверхности видно. Пахло сырой землёй и чем-то рыбьим. Обычный весенний запах. Я его знаю с детства.
Я взял его руки в свои. Поправил хват. Показал, как отвести.
— Вот так. Держишь — и вперёд, плавно.
Он кивнул. Попробовал. Леска упала в двух метрах от берега.
— Хорошо, — сказал я.
Он посмотрел на меня. Улыбнулся — как ребёнок, которого похвалили.
Я отвернулся. Смотрел на воду.
Мы просидели до полудня. Поймали двух окуней — небольших, я их отпустил. Отец не возражал. Кажется, он уже не помнил, что мы их поймали.
Он иногда смотрел на меня и спрашивал: мы далеко от дома? Я говорил: нет, час езды. Он кивал и снова смотрел на воду. Потом спрашивал снова.
На обратном пути он уснул в машине. Голова слегка наклонилась к стеклу. Я ехал и поглядывал на него. Он выглядел спокойным.
Дома я отнёс удочки обратно на антресоль. Поставил в тот же угол. Застегнул чехол.
Я думал — может, в июне ещё раз съездим. Пока он ещё помнит реку. Пока ещё есть смысл ехать. Не знаю, сколько таких поездок осталось. Может — три. Может — одна.
Он не помнит, как закидывать леску. Но он сидел рядом. И это — пока ещё — было настоящим.
Я взял его удочку обратно в руки. Подержал немного.
Положил обратно. Закрыл антресоль.
Правильно ли я всё делал — не знаю. Но по-другому не умею.
Вы замечали первый знак? Или тоже решили, что просто устал?
