Куртку из химчистки я забрал сам. Юля попросила — она не успевала, мол, с работы поздно.
Повесил в шкаф. Сунул руку в карман — проверить, нет ли чего. Такая привычка.
Там был билет.
Я не сразу понял что смотрю. Электронная распечатка, сложенная вчетверо. Москва — Сочи. Вылет 14 апреля. Имя: Юлия Ахметова.
Четырнадцатое — это была суббота. Та самая, когда она поехала к маме в Подольск.
Я стоял у шкафа и держал бумажку. За окном шёл снег — мокрый, апрельский. По стеклу ползли капли. Холодильник гудел на кухне.
Билет был куплен двадцать восьмого марта.
Семнадцать дней назад. Она тогда говорила про командировку коллеги. Про Сашину свадьбу в мае. Про то, что надо бы поменять шторы в спальне.
Я сел на край кровати. Просто сел.
Юля уехала в пятницу вечером. Тимур был у бабушки — у моей матери в Мытищах, на выходные. Я остался один. Хотел посмотреть футбол, заказать пиццу. Нормальные выходные.
Теперь я сидел и смотрел на распечатку.
Москва — Сочи.
Не Подольск.
Я не звонил ей сразу. Не знаю почему. Может, ждал — вдруг объяснится как-то само. Вдруг я что-то не так понял.
Положил билет на стол. Налил чай. Чай остыл — я не пил.
Потом взял телефон. Не чтобы позвонить — просто смотрел. Юлина фотография на экране: она смеётся, волосы на ветру, Суздаль три года назад. Хорошая поездка была.
Я поставил телефон экраном вниз.
Потом поднял снова. Нашёл переписку с ней за последний месяц. Читал. Искал — сам не знал что. Какую-то щель. Намёк.
— Как дела? — Нормально, устала. — Ужин готовить или закажем? — Закажи.
Обычная жизнь. Всё как обычно.
Шестнадцать лет. Тимур в школу пошёл — мы вместе стояли у ворот, она плакала. Я смеялся над ней. Она дала мне по плечу.
Я перечитал переписку с конца февраля. Ничего особенного. Ни одной царапины.
Это было хуже всего.
Значит, она умела. Умела говорить «закажи пиццу» и одновременно знать, что через семнадцать дней улетит. Не в Подольск.
Я позвонил ей в воскресенье утром. Как обычно. Она отвечала — голос ровный, немного сонный.
— Как ты там? — спросил я.
— Нормально. Мама пирогов напекла. Смотрим телевизор.
— Понял. Тимур завтра приедет от мамы.
— Да, я знаю. Я к вечеру буду.
Я помолчал. Она не заполнила паузу.
— Хорошо, — сказал я. — Едь.
Положил трубку.
Она не слышала ничего в моём голосе. Или слышала — и решила не трогать. Я не знал. До вчерашнего дня думал, что мы хорошо друг друга чувствуем. Шестнадцать лет — это же что-то значит. Люди притираются. Учатся. Я думал — мы умеем.
Оказывается, один из нас умел лучше.
Я встал. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Смотрел на него пока не закипит.
Потом сел и подумал честно: а я сам — всё видел? Может, было что-то. Какой-то вечер, какая-то фраза — и я не поднял. Не спросил. Решил: само пройдёт.
Может, и моя вина есть. Но билет за месяц — это не порыв. Это план.
Я поднялся. Взял куртку.
Поехал в хозяйственный.
Замок стоил восемьсот рублей. Дверной цилиндр, два ключа. Мастер пришёл через час — нашёл в интернете, по объявлению. Возился минут сорок.
— Старый выбросить? — спросил мастер.
— Да, — сказал я.
Мастер ушёл. Я остался с двумя новыми ключами в руке.
Один оставил себе. Второй — убрал в ящик стола. На всякий случай. Для Тимура.
Третьего не было.
Я думал — может, позвонить ей. Спросить напрямую. Устроить разговор, выяснить. Люди так делают. Кричат, плачут, бьют посуду — потом решают.
Но я уже слышал её голос в воскресенье утром. Ровный. Сонный. Мама пирогов напекла.
Если она умеет так разговаривать зная что я держал билет в руках — значит, разговор ничего не даст. Она скажет что нужно. Объяснит. У неё получится.
А я опять поверю. Или сделаю вид что поверил.
Она приехала в воскресенье вечером. Я слышал, как она поднимается — каблуки на лестнице, знакомый звук. Я сидел на кухне с книгой. Не читал.
Звук ключа в замке.
Тишина.
Снова — ключ. Другой поворот. Снова тишина.
Я смотрел на страницу. Буквы стояли. Я не видел ни одной.
Из подъезда — ничего. Она не звонила в дверь. Не стучала. Просто стояла, наверное.
Потом — звонок телефона. Мой.
Я смотрел на экран. Юля. Фотография — она смеётся, волосы на ветру, Суздаль.
Я взял трубку.
— Марат. — Голос у неё был другой. Не воскресный, не сонный. — Замок сменили?
— Да, — сказал я.
Пауза.
Из соседней квартиры доносился телевизор — там шло какое-то шоу, смеялась студия. Смешно им.
— Ты знал, — сказала она. Не вопрос — просто произнесла вслух.
— Да.
— Когда?
— В пятницу. Химчистка.
Она помолчала. Я слышал её дыхание. Где-то внизу, в подъезде, кто-то хлопнул дверью.
— Марат, давай поговорим.
Я посмотрел на стол. На нём лежал билет — Москва — Сочи. Я не убирал его.
— Поговори с сыном, — сказал я. — Он завтра приедет от бабушки. Ему шестнадцать. Он поймёт.
Она замолчала надолго.
Потом — гудки.
Я сидел. Книга лежала открытой. За окном темнело. Апрель, восемь вечера.
Я думал — надо что-то почувствовать. Злость, или облегчение, или хотя бы боль — что-то понятное.
Было тихо. Просто тихо.
Через двадцать минут я написал Тимуру:
Сынок, завтра когда приедешь — нам нужно поговорить.
Всё нормально. Просто нужно поговорить.
Он ответил быстро:
Па, что случилось
Я написал:
Завтра. Я дома.
Тимур приехал в понедельник после школы. Я к тому времени сварил суп — не борщ, просто гороховый, без затей. Накрыл стол.
Он вошёл, поставил рюкзак. Посмотрел на меня.
— Где мама?
— Мама пока не живёт здесь, — сказал я. — Сядь, поешь. Расскажу.
Он сел. Не снял куртку сразу — потом, сам, через минуту. Ел и слушал. Я говорил коротко. Без лишнего.
Тимур не плакал. Он вообще молчал долго.
— Ты её выгнал?
— Я сменил замок. Она сама решила уехать — просто не думала, что я об этом знаю.
Он кивнул. Не согласился — просто кивнул. Это разные вещи.
Суп стыл. Ложка лежала на краю тарелки.
Вечером Юля прислала сообщение:
Марат, я хочу забрать вещи. Договоримся?
Я ответил:
Договоримся. Напиши когда.
Не добавил ничего. Ни злого, ни мягкого.
Правильно ли я сделал — не знаю. Иногда думаю: надо было позвонить в пятницу, не молчать двое суток, не разыгрывать этот тихий спектакль. Может, был бы разговор. Может, был бы шанс.
Но билет был куплен двадцать восьмого марта.
Она знала тогда. И в воскресенье утром знала, когда говорила про пироги. И когда я спросил «как ты там» — знала.
Я просто догнал её на две недели позже.
Тимур в тот вечер долго не ложился спать. Я слышал — ворочался. Потом вышел на кухню, налил воды. Стоял у окна.
Я не окликнул его. Просто лежал и слушал.
Снег за окном растаял. Апрель. Всё правильно для апреля.
Он поступил правильно — или всё-таки надо было сначала поговорить?
