Мама попросила голубой платок в среду вечером.
Я стояла у окна — смотрела во двор, где дети катались на велосипедах. Обычный апрель. Тополя ещё без листьев, асфальт мокрый после дождя.
— Анечка, принеси мне платок. Голубой. Тот, что в комоде.
Я знала этот платок. Она надевала его на все праздники — на Новый год, на дни рождения, на свадьбу Николая в девяносто восьмом. Тонкий, с мелкими белыми цветами по краю. Она берегла его.
Я обернулась. Мама лежала и смотрела на меня — не в потолок, как последние недели, а именно на меня.
Она прощалась.
Я это поняла сразу. Не умом — телом. Руки стали тяжёлыми.
— Хорошо, мама. Я завтра привезу.
Она кивнула. Закрыла глаза.
Я вышла в коридор и прислонилась к стене. За окном всё так же катались дети. Один упал с велосипеда, поднялся, поехал дальше.
Три года я ездила сюда через день. С работы — сюда. После врача — сюда. В выходные — сюда. Николай звонил по воскресеньям. Говорил: занят, дети, работа, скоро приеду. За три года приехал два раза — на Новый год и когда мама попала в больницу в первый раз. Тогда испугался. Потом отпустило.
Три года. Два приезда.
Я не обижалась вслух. Просто ездила.
На следующий день я забрала платок из комода.
Комод был старый, рассохшийся — мама купила его ещё до моего рождения. Верхний ящик заедал, нужно было дёрнуть с усилием. Я дёрнула — и оттуда пахнуло лавандой. Мама всегда клала туда мешочки с лавандой. Откуда-то из деревни, от давно умершей тётки.
Платок лежал сверху. Сложенный аккуратно, как будто она знала, что за ним придут.
Я держала его в руках и не могла сдвинуться с места.
Голубой. Выцветший по краям. Лёгкий, как будто его почти нет.
В этот момент зазвонил телефон мамы — она попросила оставить его на тумбочке. Я подняла трубку.
Николай.
Мама посмотрела на меня. Я нажала на громкую связь.
— Мам, как ты? — голос деловой, бодрый. — Слушай, у меня вопрос. Сколько, по-твоему, ещё… ну, сколько тебе нужно? Мне ехать три часа, я должен планировать. Дела, ты понимаешь.
Тишина.
Мама не ответила. Смотрела в потолок.
— Мам? Ты слышишь?
— Слышу, Коля, — сказала она ровно. — Не торопись.
Она повернула голову ко мне. Не к телефону — ко мне.
Я положила трубку на тумбочку, не отключая. Николай ещё что-то говорил про выходные, про то, что постарается. Я не слушала.
Мама протянула руку.
Я дала ей платок.
Она умерла в пятницу, под утро.
Я была рядом. Держала её за руку. Рука была тёплая — дольше, чем я ожидала. Потом стала холодной.
За окном светало. Птицы. Где-то далеко — трамвай.
Я позвонила в скорую. Потом — Николаю. Сказала коротко: мама умерла, приезжай. Он приехал через четыре часа. Глаза красные. Обнял меня. Сказал: прости, я не успел.
Я не ответила.
На поминках Николай говорил долго. Про маму — какая она была добрая, как любила семью, как он ездил к ней, как они разговаривали. Соседки кивали, утирали глаза.
Я сидела напротив и смотрела на его руки. Руки у него были папины — широкие, с короткими пальцами. Папа умер давно, я уже почти не помнила его лицо, только руки.
— Она была счастлива в окружении близких, — сказал Николай и поднял рюмку.
Близких.
Я не встала. Не возразила. Выпила молча.
Потом пошла на кухню — там никого не было. Открыла холодильник. Достала тарелку с холодцом, которую принесла соседка тётя Вера. Поставила обратно. Не хотелось.
Голубой платок я положила ей в гроб. Сложенный аккуратно, как он лежал в комоде. Под руку. Так, чтобы не было видно чужим.
Это было только наше.
Прошло три недели.
Николай позвонил насчёт квартиры. Голос стал другим — осторожным, деловым. Сказал: надо решить, что делать с мамиными вещами, с документами. Сказал: ты же понимаешь, мы оба наследники.
Я сказала: понимаю. Договоримся.
Повесила трубку.
Встала у окна — того самого, откуда видно двор. Тополя уже зазеленели. Дети не катались — вечер, холодно.
Я думала о платке. О том, как мама держала его в руках те последние дни. Как гладила пальцами белые цветы по краю.
Она не сказала мне, что я лучшая дочь. Не сказала ничего особенного. Просто смотрела на меня — тогда, когда Николай говорил в трубку про планирование.
Смотрела на меня. Не на него.
Этого оказалось достаточно.
Прощай, мама. Я слышала тебя.
Скажите — вы были в такой ситуации? Когда один тянет, а другой приезжает только на похороны — и говорит красивые слова? Или всё-таки у каждого своя правда, и судить нельзя?
