Кислородный концентратор гудел ровно, как старый холодильник. А потом звук изменился. Стал глухим, булькающим.
Я бросила полотенце на край ванны и побежала в комнату.
Мама лежала с закрытыми глазами. Дыхание сбилось. Я взяла её за сухую, почти невесомую руку. Кожа напоминала пергамент.
— Паша… — выдохнула она. Еле слышно. Одними губами.
Не моё имя. Имя сына, которого она не видела год.
Я наклонилась ближе, поправляя трубку канюли.
— Мам, это Аня. Я здесь.
Она не ответила. Грудь опустилась и больше не поднялась. Концентратор продолжал ритмично качать воздух в пустоту.
Я стояла над кроватью. Руки задрожали. Не от горя — от странного, пугающего чувства остановившегося времени. Три года я жила в этом режиме. От таблетки до укола. От смены памперса до протирания пролежней камфорным спиртом.
Телефон в кармане домашних штанов коротко завибрировал.
Перевод 80 000 р. от Павел Сергеевич В.
Сообщение: На сиделку и лекарства за октябрь. У меня завал на работе, приехать не смогу.
Я смотрела на светящийся экран. Мама была мертва ровно две минуты. А Паша, как всегда, вовремя оплатил свой абонемент на звание хорошего сына.
Тогда я думала, что самое тяжёлое — это позвонить ему и сказать правду. Я ошибалась. Самое тяжёлое началось через три дня, когда в коридоре маминой панельной двушки появились его дорогие кожаные ботинки.
───⊰✫⊱───
На следующий день после смерти я выносила мусор. Чёрные мешки на сто двадцать литров.
В первый полетели запасы памперсов для взрослых. Во второй — начатые флаконы хлоргексидина, мази, стерильные салфетки, одноразовые пелёнки. Я собирала всё это по квартире, и с каждым выброшенным пузырьком в комнатах становилось чуть больше воздуха.
Паша прилетел утренним рейсом из Москвы. Такси остановилось прямо у подъезда. Брат вышел из машины — в тёмном шерстяном пальто, с идеальной стрижкой. От него пахло дорогим парфюмом, кофе из аэропорта и другой, нормальной жизнью.
Он обнял меня у двери. Коротко, неловко.
— Анька. Сдала ты, — сказал он, оглядывая моё лицо без макияжа и отросшие корни волос.
Он прошёл в мамину комнату. Остановился на пороге. Я видела, как дёрнулась его щека, когда он вдохнул застоявшийся запах болезни, который не выветривался даже через открытую форточку.
— Надо было клининг вызвать, — поморщился Паша. — Я бы оплатил. Чего ты сама возишься?
Он всегда всё оплачивал.
Паша работал финансовым директором в крупной логистической компании. Когда у мамы случился второй инсульт и она слегла окончательно, он сразу расставил приоритеты.
— Ань, я в Москве. У меня ипотека двести тысяч и подчинённых полсотни, — сказал он тогда по телефону. — Но я вас не брошу. С меня полная финансовая опека. Нанимай сиделку, покупай лучшие лекарства. Чеки можешь не присылать, я просто буду кидать фиксу.
И он кидал. Восемьдесят тысяч каждый месяц. День в день.
На эти деньги я наняла Зинаиду. Профессиональную сиделку, которая приходила к восьми утра и уходила в шесть вечера. Пока Зинаида была с мамой, я бежала на свою работу в МФЦ. А в шесть вечера Зинаида надевала куртку, забирала оплату и уходила.
И начиналась моя смена.
───⊰✫⊱───
Поминки прошли тихо. Собрались только мамины подруги с работы да пара соседок по лестничной клетке.
Мы сидели на кухне. На столе оставалась половина пирога с капустой и две немытые чашки. За окном темнел ноябрьский вечер.
Паша расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и откинулся на спинку советского кухонного уголка.
— Всё достойно сделали, — произнес он, глядя в окно. — Венки хорошие. Гроб нормальный. Знаешь, Ань, мы молодцы. Мы сделали всё, что могли.
Я молча собирала крошки со стола в ладонь.
— Теперь по квартире, — Паша перевёл взгляд на меня. — Смысла тянуть нет. Надо выставлять на продажу через полгода, как в права вступим. Деньги пополам. Мне сейчас очень кстати будет, я хочу расширяться.
Я смотрела на его руки. Чистые, ухоженные ногти. Ни одной заусеницы.
А потом я посмотрела на свои руки. Кожа на костяшках потрескалась от постоянного мытья с мылом. Под ногтем указательного пальца темнело пятно — месяц назад я прищемила палец металлическим бортом медицинской кровати, когда мама пыталась с неё сползти.
И тут меня накрыло.
Может, я сама виновата? Может, мне нравилось быть жертвой? Я ведь могла отказаться. Могла сказать: «Паша, забирай её в Москву». Могла найти круглосуточный пансионат, а недостающие деньги взять в кредит. Но я слушала соседок: «Как можно родную мать в богадельню?». Я тянула эту лямку, стиснув зубы, упиваясь своей правильностью.
Но почему тогда сейчас внутри всё горело от такой несправедливости?
— Я не буду продавать квартиру, — сказала я, ссыпая крошки в раковину.
Паша нахмурился.
— В смысле? Ань, давай без сантиментов. Маму не вернёшь. А мне нужны деньги. У нас по закону равные доли.
— Ты прав. Без сантиментов, — я вытерла руки полотенцем и села напротив него. — Только твоей доли здесь нет.
Брат усмехнулся. Как-то коротко и зло.
— Серьёзно? Ты решила из себя святую сиделку построить? Ань, спустись на землю. Если бы не мои деньги, ты бы сдохла с ней одна. Я оплачивал профессиональный уход. Я покупал немецкие препараты. Я кровать эту чёртову за сто кусков купил!
— Ты покупал Зинаиду, — тихо ответила я. — С восьми до шести. Десять часов.
— И что?
— В сутках двадцать четыре часа, Паш. Кто был с ней остальные четырнадцать? Кто дежурил по выходным, когда у Зинаиды были законные выходные?
— Ты её дочь! — Паша повысил голос. — Ты жила в её квартире! Это твой долг!
Я встала. Подошла к ящику стола и достала общую синюю тетрадь. Ту самую, в которой я вела график приёма таблеток.
───⊰✫⊱───
Я положила тетрадь перед братом.
Холодильник гудел. Часы тикали над дверью. Мир не остановился, хотя мне казалось, что воздух на кухне стал густым, как кисель.
Я смотрела на Пашины ботинки. На правом, возле подошвы, было крошечное пятно уличной грязи. Он прилетел сюда на два дня. Я не выезжала за пределы района три года.
Запах пирога с капустой смешался с едва уловимым, въевшимся в обои запахом хлорки.
— Что это? — Паша брезгливо тронул тетрадь пальцем.
— Счёт, — сказала я. Голос был абсолютно ровным. — Я всё посчитала, пока ждала тебя из аэропорта.
Он открыл тетрадь. На последней странице мелким почерком были выведены цифры.
— Три года, — начала я, глядя ему прямо в глаза. — Это тысяча сто ночей. Ставка ночной сиделки в нашем городе — полторы тысячи рублей. Я посчитала по тысяче. Плюс выходные дни — круглосуточно. Ты ведь бизнесмен, Паш. Ты должен понимать язык цифр.
Паша читал. Его лицо покрывалось красными пятнами.
— Тысяча сто ночей, — продолжила я. — По тысяче рублей. Минус то, что я жила здесь бесплатно. Итого: два миллиона триста тысяч. Твоя половина этой квартиры стоит примерно два с половиной миллиона. Мы в расчёте.
Он резко захлопнул тетрадь. Звук удара разорвал тишину кухни.
— Ты в своём уме?! — он вскочил, опрокинув табуретку. — Ты выставляешь счёт за родную мать?! Да ты больная! Я пахал как проклятый! От меня жена ушла, потому что я все премии в вашу дыру сливал, чтобы вас обеспечить! А ты мне счёты выкатываешь?!
Я не сдвинулась с места.
— Ты пахал там. В офисе. А я пахала здесь. В говне и рвоте.
— Ты жила на всём готовом!
— Я не жила, Паша, — я произнесла это так тихо, что ему пришлось замолчать, чтобы услышать. — Я не жила. И когда она умирала… она звала тебя. Не меня. Тебя.
Он замер. Грудная клетка тяжело вздымалась.
В этот момент я увидела, как в его глазах блеснула не злость. Там блеснула вина. И от этой вины он разозлился ещё сильнее.
— Ты хочешь забрать мою долю за то, что просто была рядом? — процедил он сквозь зубы.
— Я хочу забрать свою зарплату за три года каторги, от которой ты откупился, — я придвинула к нему ручку. — Пиши отказ от наследства. Или я иду в суд с чеками за ремонт, который делала тут на свои, и свидетелями того, кто реально осуществлял уход.
───⊰✫⊱───
Он не стал пить чай. Не стал собирать вещи.
Паша просто молча надел своё дорогое пальто, вызвал такси до гостиницы и бросил ключи от маминой квартиры на тумбочку в прихожей.
— Подавись, — сказал он, открывая дверь. — У меня больше нет сестры.
Дверь захлопнулась. Я осталась одна в пустом коридоре.
Через полгода он действительно прислал нотариальный отказ от своей доли. Всё оформили по почте, без личных встреч. Квартира стала полностью моей. Я сделала в ней косметический ремонт, выкинула старую мебель и наконец-то выветрила запах болезни.
Я сплю целыми ночами. Мне не нужно вскакивать от стона в соседней комнате. У меня есть своя недвижимость и работа, на которую я хожу не с синяками под глазами.
Правильно ли я поступила? Не знаю.
Иногда я смотрю на чистый потолок и думаю: брат отдавал деньги, я отдавала время. Мы оба платили. Но почему-то мне кажется, что его монета была фальшивой. Или это моя совесть теперь ищет оправданий?
Она ведь звала его перед смертью. Не меня.
А как бы вы разделили эту квартиру на месте брата?
