Колокольчик зазвенел в третий раз за ночь. Медный, сувенирный. Я сам привёз его ей из Валдая десять лет назад.
Я лежал в темноте на продавленном диване. Смотрел в потолок. Ждал, пока звук стихнет. Он не стихал. Мать звонила методично, с ритмом метронома. У неё работала только правая рука, но силы в ней хватало на двоих.
Откинул одеяло. Ступни коснулись холодного линолеума. Автопилот включился.
Дойти до спальни. Включить ночник. Поправить подушку. Подать воду через трубочку. Вытереть подбородок. Повернуть на левый бок, чтобы не было пролежней. Всё это в полном молчании.
— Тебе трудно подойти к родной матери, — прошептала она, не открывая глаз. — Ждёшь, когда я сдохну. Чтобы квартиру забрать.
Я ничего не ответил. Три года я стирал, мыл и переворачивал. Сто девяносто пять недель без выходных. Без праздников. Без нормального сна. Пять раз за ночь она звонила в этот чертов колокольчик. Иногда потому, что сползло одеяло. Иногда — просто чтобы проверить, здесь ли я.
Квартира мне была не нужна. Моя собственная двушка на окраине сдавалась, чтобы покрывать её лекарствами, массажистов и специальное питание. Жена Лена ушла на втором году этого марафона. Собрала сумку в прихожей, пока я менял матери подгузник. Сказала: «Я так больше не могу, Андрюша. Мы хороним себя заживо».
Тогда я считал Лену предательницей. Сейчас — завидовал.
Она вырвалась. А я был заперт. Связан долгом, виной и правилами, которые вбивались в голову с детства. Хорошие сыновья не бросают матерей.
Но была ещё одна причина. Та, о которой я не говорил никому. Три года назад, когда случился инсульт, я был на грани увольнения. Крупный строительный проект, который я вёл как главный инженер, трещал по швам. Грозили суды. И болезнь матери стала идеальным, благородным поводом положить заявление на стол. Сто восемьдесят тысяч в месяц — моя прошлая зарплата. Я отказался от неё с облегчением. Я спрятался за материнской коляской от собственного провала.
А теперь коляска стала моей тюрьмой.
Утром в супермаркете пахло свежей выпечкой и хлоркой.
Я стоял у кассы. В тележке лежали четыре упаковки впитывающих пелёнок, детские пюре из индейки, влажные салфетки. Стандартный набор.
Кассирша равнодушно пробивала товар. Писк сканера отдавался в висках.
— Андрей? Беспалов?
Я обернулся. Илья. Бывший коллега. Заместитель директора. На нём был тёмно-синий костюм, который сидел идеально. От него пахло дорогим парфюмом и крепким эспрессо. От меня пахло камфорным спиртом и нестираной толстовкой.
— Привет, — я протянул руку. Он пожал её. Взгляд Ильи скользнул по моей тележке. Замер на пелёнках. В глазах мелькнула жалость. Это хуже, чем насмешка.
— Как ты? — спросил он. — Слушай, мы тебя вспоминали на корпоративе недавно. Шеф говорил, Беспалов бы эту смету за ночь раскидал.
— Нормально. Мама всё так же.
— Да, тяжело это, — Илья переступил с ноги на ногу. Ему хотелось уйти. Здоровым людям всегда хочется бежать от тех, кто пахнет больницей. — Ты возвращаться-то не думаешь? У нас вакансия в отделе проектирования открылась. Не главная должность, конечно, но всё же.
— Я не могу оставить мать.
Илья кивнул. Быстро, скомкано попрощался и пошёл к выходу. Я смотрел ему вслед.
Коллеги забыли меня. Илья соврал про корпоратив. Я видел их фото в соцсетях. Никто там обо мне не вспоминал.
Я вышел на улицу. Моросил мелкий осенний дождь. Достал сигарету. Пальцы дрожали. Я стоял под козырьком магазина и понимал: мне сорок два. Я здоровый мужик. И я умер. Меня нет ни в проектах, ни в списках гостей, ни в планах на отпуск. У меня есть только расписание приёма таблеток.
Я вернулся домой к обеду. В квартире стоял тяжёлый, спёртый запах непроветренного помещения и старого тела.
Мать лежала в своей комнате. Телевизор бормотал что-то про политику.
— Где ты был? — её голос прорезал шум телевизора, как только я переступил порог.
— В магазине. Покупал тебе пелёнки и еду.
Я снял куртку, вымыл руки и пошёл на кухню. Включил блендер. Звук перемалываемой варёной курицы с бульоном заполнил кухню. Я ненавидел этот звук.
Зашёл к ней с тарелкой. Сел на край кровати. Зачерпнул ложкой серую массу.
— Я не буду это, — она отвернула голову.
— Мам, надо есть. Тебе нужны силы.
— Какие мне силы? — она скривила губы. Глаза наполнились слезами. — Чтобы ты дольше мучился? Я же вижу, как ты на меня смотришь. Как на кусок мяса.
— Не начинай.
— А что не начинать? — её голос сорвался на хрип. — Ты приходишь злой. Ты молчишь. Твой отец никогда бы так со мной не поступил. Он меня любил.
Отец ушёл от нас, когда мне было четырнадцать. Просто собрал чемодан и растворился в пространстве. Но в её памяти он теперь был святым.
Я поднёс ложку к её губам. Она резко дёрнула здоровой рукой. Ложка ударилась о тарелку, бульон с курицей выплеснулся мне на джинсы. Жирное тёплое пятно расползлось по ткани.
Я закрыл глаза. Выдохнул.
— Извини, — буркнула она, но в голосе не было раскаяния. Только вызов.
— Ничего.
Я пошёл в ванную за тряпкой. Оттирая джинсы, посмотрел в зеркало. Серый цвет лица. Мешки под глазами. Впалые щёки.
Может, я сам это заслужил? Я ведь тогда, три года назад, действительно обрадовался её инсульту. Где-то в самой тёмной глубине души. Обрадовался, что не нужно идти в офис, не нужно отвечать за рухнувшие перекрытия, не нужно смотреть в глаза заказчикам. Я спрятался за юбку больной матери. Сделал из себя мученика.
А она это чувствовала. Она цеплялась за меня, потому что боялась смерти.
Я вернулся в комнату. Она смотрела на стену.
— Когда я лежала в реанимации, — тихо сказала мать, — санитарка меня ударила. По ноге. Я стонала, а она ударила. Сказала: «Заткнись, старая». Ты ведь меня не отдашь им, Андрюша? Не отдашь?
В её глазах был настоящий, животный страх.
— Не отдам, — сказал я тогда.
Но вечером того же дня я открыл ноутбук. Ввёл в поиск: «Частный пансионат для пожилых с медицинским уходом». Я смотрел на цены. Сто двадцать тысяч в месяц. Моя сдача квартиры покрывала только треть.
Я достал из ящика стола документы на дачу. Её дачу. Ту самую, где мы сажали смородину, когда я был школьником. У меня была генеральная доверенность.
Сделка по продаже дачи прошла быстро. Покупатели даже не торговались — участок был хороший.
Деньги легли на счёт. Я оплатил пансионат «Сосновый бор» сразу за год вперёд. Одноместная палата. Круглосуточная медсестра. Пятиразовое питание. Массаж.
В четверг я приехал за ней.
Я зашёл в её спальню. В руках была дорожная сумка.
В комнате пахло камфорой. На стене тикали старые советские часы с маятником. Те самые, которые я заводил по воскресеньям в детстве.
Мать спала. Я положил на стол перед её кроватью глянцевый буклет пансионата. Договор с синей печатью.
Она открыла глаза. Перевела взгляд с меня на сумку. Потом на бумаги.
Её правая рука — с аккуратно подстриженными мной ногтями — потянулась к буклету. Она не умела читать без очков, но по картинкам с улыбающимися стариками и креслами-каталками всё поняла.
— Что это? — спросила она. Голос был неестественно ровным.
— Это место, где за тобой будут ухаживать профессионалы, мам.
Я открыл шкаф. Достал её халаты. Стал складывать в сумку.
— Ты меня выбрасываешь?
— Я тебя перевожу.
— Я не поеду! — она попыталась приподняться. — Ты обещал! Ты клялся, что не отдашь меня санитаркам!
— Там нет тех санитарок. Там врачи. Там специальная кровать, а не этот продавленный диван.
— Ты продал меня! — она закричала. Лицо пошло красными пятнами. — Избавился! Тварь! Весь в отца!
Я застегнул молнию на сумке. Звук получился громким, резким.
Я сел на стул рядом с её кроватью. Посмотрел ей прямо в глаза.
— Я больше не могу, мам. Я закончился. Если я останусь здесь ещё на год, мы умрём оба. Только я раньше.
Она отвернулась к стене. Её плечи вздрагивали. Она плакала без звука. Это было страшнее крика. Я смотрел на её седые волосы, на худую шею. Мне хотелось упасть на колени, просить прощения, разобрать сумку, порвать договор.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Встал.
Через час приехала медицинская перевозка. Санитары переложили её на носилки. Она не сопротивлялась. Не смотрела на меня. Молчала.
Прошёл месяц.
Я сидел на своей кухне. В своей квартире, откуда съехали квартиранты. Пил кофе. Кофеварка гудела.
Звонил Илье. Сказал, что готов выйти на ту вакансию. Он удивился, но обещал устроить собеседование.
Я навещаю мать каждую субботу. В пансионате пахнет хвоей и дорогим чистящим средством. У неё чистые волосы, подстриженные ногти, свежее бельё. Сиделка Гуля говорит, что она хорошо кушает и даже начала понемногу разрабатывать левую руку на тренажёрах.
Но когда я захожу в палату, мать отворачивается к окну.
Мы можем сидеть так час. В полной тишине. Я рассказываю ей новости. Она молчит. Она не простила. И, наверное, не простит никогда. Для неё я предатель, который обменял её на свободу.
А я возвращаюсь в пустую квартиру. Смотрю на свои руки. Они больше не дрожат. Я снова сплю по семь часов. Я вернул себе свою жизнь.
Правильно ли я поступил? Не знаю. Но по-другому я не умел.
Как вы считаете, имел ли сын право отправить мать в частный пансионат, чтобы спасти свою жизнь, или дети обязаны нести этот крест до конца?
Если история заставила задуматься — ставьте лайк и подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые рассказы.
