Отец умер в среду. В четверг позвонил Павел.
Не сказал «соболезную». Сказал:
— Саш, нам надо встретиться. Насчёт бизнеса.
Я смотрел в окно своего кабинета. Нашего кабинета. Отцовского кабинета.
На дворе стояли три грузовика с нашей маркировкой.
Водители курили у забора. Обычное утро.
Только отца не было.
— Когда? — спросил я.
— Завтра подъедем с Димой. Удобно?
Я сказал — удобно. Положил трубку. Сел на отцовский стул.
Он был жёстким. Отец никогда не менял его на мягкий.
Говорил: засыпать на работе не нужно.
Двадцать лет я сидел на этом стуле рядом с ним. Теперь — один.
Я не злился на Павла. Не злился на Диму.
Они имели право. По закону — троим поровну.
Одна беда: по закону не спрашивают, кто двадцать лет приходил в шесть утра.
Злился я на себя.
Отец говорил — успеем переоформить. Я говорил — хорошо, папа.
Успеем.
Не успели.
Павел приехал в пятницу. С женой — зачем-то.
Дмитрий — с блокнотом. Он всегда был с блокнотом. Записывал.
Я встретил их у ворот.
Дима огляделся. Обвёл взглядом склад, офис, стоянку.
— Хорошо тут у вас, — сказал он.
У вас. Не у нас. У вас.
Я не поправил.
Мы прошли в переговорную. Я налил кофе. Нашёл в буфете печенье — то самое, советское, с кокосом. Отец любил такое.
Дима открыл блокнот.
— Значит, нотариус нас ждёт в понедельник. Ты уже был?
— Был, — ответил я.
— И что там?
Я объяснил. Три доли. Равные. По закону.
Дима кивал и записывал.
Павел молчал. Он вообще всегда молчал, когда думал.
— Нам надо понять стоимость, — сказал наконец Паша. — Оценка, всё такое.
Последний раз он был здесь пять лет назад. На отцовском юбилее.
Приехал на два часа. Поздравил. Уехал.
Я смотрел на него и думал: он не плохой человек.
Он просто жил своей жизнью.
А я — своей.
Только моя жизнь оказалась здесь.
Дима захлопнул блокнот.
— Слушай, Саш, а ты не думал — может, нам всем вместе продолжить? Ну, втроём?
Я посмотрел на него.
Дима последний раз работал — то есть работал вообще, не здесь — восемь лет назад.
Потом у него был «свой проект». Проект не взлетел.
Потом он «искал себя». Нашёл, кажется, в Сочи.
— Подумаю, — сказал я.
Не стал объяснять что именно думаю.
Нотариус принял нас в понедельник. Кабинет маленький, стулья твёрдые.
Пахло бумагой и чем-то сухим — старыми папками, наверное.
Нас было четверо: я, Павел, Дима и женщина-нотариус с усталым лицом.
Она читала документы. Объясняла. Павел слушал внимательно.
Потом он повернулся к ней — спокойно, деловито, как будто мы делили дачу, а не отцовскую жизнь:
— Нам нужно оценить имущество для раздела. Как это делается?
Нотариус объясняла про оценщика, про сроки, про свидетельство.
Я сидел рядом и смотрел на свои руки.
Эти руки грузили первую партию вместе с отцом — в девяносто восьмом, вдвоём, потому что не было денег на грузчиков.
Эти руки подписали первый контракт — тогда тряслись.
Эти руки держали отца в скорой — три года назад, когда был первый инфаркт.
Павел последний раз был здесь пять лет назад.
Дима — восемь.
Они имели право. Это не их вина.
Вина была моя.
Надо было настоять. Надо было взять отца за плечи и сказать:
Пап, едем к нотариусу. Сегодня. Прямо сейчас.
Он бы поворчал. И поехал бы.
Я не настоял.
Говорил «успеем» — и это было удобно. Удобно думать что времени много.
Что отец вечный.
Нотариус замолчала. Посмотрела на меня.
— Александр Петрович, у вас есть вопросы?
— Есть, — сказал я.
Братья повернулись.
— Я хочу выкупить ваши доли, — сказал я Павлу и Диме. — Обе. Сразу. Назовите цену — или возьмём оценочную стоимость. Мне удобно.
Тишина.
Дима моргнул.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
Павел смотрел на меня секунды три. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Поговорим.
Мы говорили ещё неделю. Адвокаты, оценщики, бумаги.
Сумма вышла немаленькой. Пришлось взять кредит.
Отцовский кредит — так я его назвал про себя.
В последний день, когда всё было подписано, Павел пожал мне руку.
— Ты уверен? — спросил он. — Это серьёзные деньги.
— Уверен, — ответил я.
Он кивнул. Без обид. Паша всегда был без обид.
Дима что-то написал в своём блокноте. Убрал. Обнял меня неловко, по-братски.
Они уехали.
Я вернулся в кабинет.
Сел на отцовский стул. Жёсткий. Он так и не поменял его.
За окном водители курили у забора. Грузовики стояли с нашей маркировкой.
С моей маркировкой.
Три грузовика. Склад. Офис. Двадцать лет.
Я мог злиться на братьев. На закон. На систему.
Но я сидел и думал об одном: надо было настоять.
Надо было.
Не настоял. Это моё.
Я взял телефон. Позвонил бухгалтеру.
— Оксана, оформляем кредит. Начинаем с утра.
— Поняла, Александр Петрович.
Я положил трубку. Посмотрел на отцовскую фотографию на стене.
Она висела там с девяносто девятого. Он был моложе меня на этом снимке.
Пятьдесят два года. Улыбается.
— Ладно, пап, — сказал я вслух. — Теперь разберусь сам.
Впервые за эту неделю стало тихо.
Не легко. Но тихо.
И это было моё.
Братья имели право — это закон. Но работал здесь я.
Вы бы выкупили доли или пошли в суд?
