Синяя губка впитала мыльную воду. Я отжала её над пластиковым тазом, стараясь не расплескать на ламинат. Вода была тёплой, но по спине всё равно полз липкий холод.
— Давай, перевернись на левый бок, — громко, как глухому, сказала я.
Максим дёрнулся. Его правая сторона тела оставалась неподвижной, тяжёлой, как мешок с мокрым песком. Он ухватился здоровой левой рукой за край дивана и с хрипом подтянулся. В его глазах стояли слёзы. Я видела этот взгляд каждый день на протяжении последних трёх месяцев. Взгляд побитой собаки, которая умоляет о пощаде.
Я провела губкой по его спине. Двенадцать лет я делила с этим человеком кровать, бюджет и планы на отпуск. Двенадцать лет стирала его рубашки, ждала с работы с горячим ужином. А потом он собрал вещи в спортивную сумку, бросил на тумбочку ключи и сказал, что встретил настоящую жизнь в лице двадцатидвухлетней Алисы с пухлыми губами.
Теперь Алисы не было. Узнав о диагнозе, она заблокировала его номер в тот же день, когда скорая увезла Максима с обширным инсультом. За три месяца она ни разу не появилась в палате. Ни одного раза.
Я насухо вытерла его кожу махровым полотенцем. Натянула чистую футболку. В соседней комнате громко работал телевизор — шли новости спорта. Там сидел Рома. Мой законный муж. Человек, который вытащил меня из депрессии после развода, оплатил психолога и подарил чувство абсолютной безопасности.
А теперь Рома сидел в кресле, прибавив звук, чтобы не слышать, как я меняю памперс моему бывшему мужу в нашей общей гостиной.
Я вынесла таз в ванную. Взглянула в зеркало. Серые круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок. Мне сорок один год, а выгляжу на все пятьдесят.
Но тогда я ещё не знала, что этот вечер станет последним в нашей странной, больной конструкции.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
На кухне пахло жареным луком и горелым маслом. Рома сидел за столом, методично разрезая котлету на идеально ровные куски. Вилка скрежетала по фарфоровой тарелке. Этот звук всегда действовал мне на нервы, но сейчас он казался невыносимо громким.
— Я посмотрел выписку по карте, — сказал Рома, не поднимая глаз. Он отправил кусок в рот, медленно прожевал. — Двести восемьдесят тысяч, Аня. За два месяца.
Я замерла с полотенцем в руках.
— Ему нужны были курсы массажа. Врач сказал, что без этого контрактура…
— Двести восемьдесят тысяч, — Рома отложил вилку. Его голос оставался ровным, и это пугало больше всего. — Мы копили эти деньги на ремонт в спальне. На ту самую кровать с ортопедическим матрасом, которую ты хотела. А вместо этого мы оплачиваем сиделок, лекарства и массажистов для человека, который вытер об тебя ноги.
Я подошла к раковине, открыла кран. Шум воды должен был заглушить дрожь в голосе.
— Ему больше некуда идти, Ром. Его квартира записана на мать Алисы. Они выставили его с вещами. Куда я должна была его деть? На улицу?
— В государственное учреждение, — отрезал муж. — В интернат. Туда, где лежат такие же одинокие люди, у которых нет родственников. А у него их нет. Ты ему никто. Бывшая жена. Пустое место в паспорте.
Он подошёл ко мне со спины. Я почувствовала запах его лосьона после бритья — дорогого, древесного. Он положил руки мне на плечи.
— Ань, я люблю тебя. Я терпел это три месяца, потому что видел, как тебя кроет чувством вины. Но я не подписывался жить в хосписе. Я хочу возвращаться в дом, где пахнет ужином, а не камфорой и мочой.
Он был прав. Каждое его слово было выверено, логично и справедливо. Рома работал начальником отдела логистики, он привык всё оптимизировать. И сейчас он оптимизировал нашу жизнь, в которой Максим был бракованным, убыточным грузом.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
На следующий день я возвращалась из аптеки. В пакете лежали упаковки пелёнок, гипотензивные таблетки и мази от пролежней. Пакет резал пальцы. Я остановилась на лестничной клетке третьего этажа, чтобы перевести дух. Лифта в нашей старой пятиэтажке не было.
Пока я поднималась, в голове крутились мысли. Почему я это делаю? Ради чего тяну эту лямку?
Я не любила Максима. От любви не осталось ничего, кроме серого, пыльного осадка. Первые дни, когда я только забрала его из больницы, где-то глубоко внутри ворочалось мстительное, постыдное чувство. Я смотрела на его перекошенное лицо и думала: вот видишь, к чему ты пришёл. Твоя молодая девочка бросила тебя при первой же трудности, а я, старая, скучная жена, снова рядом. Я упивалась своей святостью, своей жертвенностью. Я хотела доказать ему, как сильно он ошибся.
Но это чувство быстро прошло. На его место пришла глухая, беспросветная усталость. Я превратилась в функцию. В автомат по выдаче таблеток и смене белья.
Я вставила ключ в замочную скважину, повернула. Дверь поддалась бесшумно. В прихожей было темно, только из кухни падал узкий луч света. Рома стоял спиной ко мне, прижимая телефон к уху.
— Да, я всё оплатил. Первый месяц перевёл на карту, — говорил он в трубку. Голос звучал напряжённо. — Нет, она не знает. И не узнает до последнего момента. Если я начну с ней это обсуждать, она снова заведёт свою шарманку про долг и жалость.
Я замерла. Пакет с пелёнками тяжело оттягивал руку.
— Слушай, Серёг, я мужик или кто? — Рома переступил с ноги на ногу. — Я прихожу с работы, а моя жена моет яйца своему бывшему. Это ненормально. Завтра утром приедет машина. Частный пансионат в области. Там нормальный уход, я проверял. Грузят его, увозят, и мы забываем это как страшный сон. Повоет и успокоится.
Он сбросил вызов.
Может, так и надо? — мелькнула в голове страшная, предательская мысль. Может, я сама виновата в том, что довела ситуацию до абсурда? Если я промолчу, если позволю Роме сделать грязную работу, всё закончится. Я снова стану свободной. Мы поедем в отпуск. Я высплюсь.
Я шагнула в коридор, громко стукнув пакетом о тумбочку. Рома вздрогнул и обернулся.
— Аня? Ты давно пришла?
— Только что, — я посмотрела ему прямо в глаза. — С кем ты говорил?
— С автосервисом, — не моргнув глазом соврал муж. — Договаривался на ТО.
Он подошёл, забрал у меня пакет и понёс его на кухню. А я осталась стоять в тёмном коридоре, чувствуя, как внутри разрастается липкий ком тошноты. Не от его плана. От того, как легко и обыденно он мне солгал.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Утро началось со звонка в дверь. Резкого, длинного.
Я стояла у плиты, помешивая овсянку. Рома вышел из спальни в спортивных штанах и футболке. Он даже не посмотрел в мою сторону. Быстрым шагом пересёк коридор и щёлкнул замком.
В квартиру шагнули двое крупных мужчин в дешёвых синих куртках с надписью «МедТранс». На их массивных ботинках комьями висела уличная грязь. Один из них держал в руках брезентовые носилки, свёрнутые в рулон.
Запахло сырой осенью, табачным перегаром и машинным маслом. На фоне этого запаха монотонно, с надрывом гудел старый холодильник. Я смотрела, как мужчины молча проходят в гостиную. Ламинат скрипел под их шагами.
Максим лежал на диване. Он не спал. Его глаза, расширенные от ужаса, бегали от санитаров к Роме. Он всё понял. Пытался что-то сказать, но из горла вырывалось только мычание.
Я сделала шаг к двери гостиной и остановилась. Мой взгляд упал на левую руку Максима. Здоровой рукой он вцепился в длинный пластиковый рожок для обуви. Красный, из Икеи. Я купила его пять лет назад. На ручке была трещина — Максим когда-то наступил на него в темноте. Сейчас он сжимал этот рожок так, словно это был пистолет или спасательный круг. Костяшки пальцев побелели. Пластик жалобно поскрипывал.
У меня во рту пересохло. В висках тяжело, ритмично стучала кровь. Я видела, как один из санитаров грубо взял Максима за плечи, а второй потянул за ноги.
— Давай, батя, поехали, — равнодушно бросил тот, что был постарше.
Максим замахнулся рожком, пытаясь ударить санитара, но пластик лишь слабо чиркнул по синей куртке.
— Вещи собраны? — санитар обернулся к Роме.
— Да, в коридоре сумка, — муж указал на дорожный баул, который, оказывается, стоял там с вечера. Я его даже не заметила.
— Стойте, — мой голос прозвучал чуждо, хрипло. Я шагнула в комнату. — Положите его.
— Аня, не лезь, — Рома преградил мне дорогу. Его лицо пошло красными пятнами. — Всё уже оплачено. Это ради нас.
— Положите его! — я крикнула так, что санитары замерли. Максим тяжело дышал, рожок выпал из его ослабевших пальцев и стукнулся о пол.
— Если он останется, — Рома процедил слова сквозь зубы, наклонившись к моему лицу, — я уйду. Прямо сейчас. И больше не вернусь. Выбирай.
Я посмотрела на мужа. На человека, который оплачивал психолога, дарил цветы и говорил, что мы семья. А сейчас в его глазах стоял холодный, расчётливый металл. Ему было плевать на Максима. Ему было плевать на то, что я сломаюсь, если позволю вышвырнуть больного человека как мешок с мусором. Он решал свою проблему.
— Мальчики, — я повернулась к санитарам. — Извините за ложный вызов. Мы никуда не едем.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Дверь за Ромой захлопнулась через час. Он собрал вещи быстро, методично укладывая рубашки в чемодан. Не кричал. Не пытался меня переубедить. Просто сказал на прощание, что я больная женщина, которая выбрала жить в дерьме.
Я сидела на кухне. В раковине остывала недоеденная овсянка. На столе лежал ключ, который Рома оставил перед уходом.
Вечером я снова налила тёплую воду в пластиковый таз. Взяла синюю губку. Максим смотрел на меня с дивана. В его взгляде не было благодарности — только животный страх, что завтра я могу передумать.
Я вытирала его спину и понимала, что Рома был прав во всём. Я уничтожила свой брак. Я спустила в трубу наши накопления. Я добровольно заперла себя в клетке с человеком, который когда-то предал меня самым унизительным образом.
Стало тихо. Только холодильник продолжал монотонно гудеть.
Правильно ли? Не знаю. Но по-другому не могла.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Кто из них прав — муж, защищающий свой дом, или жена, не сумевшая переступить через жалость? Как бы вы поступили на её месте?
