Нотариус читал тихо. Монотонно. Как будто не список имущества —
сводка погоды.
Я сидела и слушала. Слева — свекровь Мария. Семьдесят два года,
чёрный платок, руки сложены на сумке. Справа — пустой стул.
Сына она пережила на четыре месяца.
Гараж на Чкалова — Мария Петровна.
Дача в Быково — Мария Петровна.
Автомобиль — Мария Петровна.
Нотариус сделал паузу. Перевернул страницу.
Я думала, он сейчас скажет что-то другое. Я ждала.
Двадцать три года — и я ждала, пока мне зачитают мою часть.
Нотариус закончил. Посмотрел на меня поверх очков.
Я спросила:
— А квартира?
Он ответил.
Квартира была куплена до нашего брака. Записана на Марию Петровну
как первоначальный взнос. Алексей давно получил свою долю обратно —
переписал на мать. Я об этом не знала. Или не помнила.
Или не хотела знать.
Двадцать три года. Всё что моё — твоё. Твоё — твоё.
Я смотрела на пустой стул рядом.
Алёша всегда говорил: мы вместе, Инночка. Вместе.
Только на бумаге нас никогда не было вместе.
───⊰✫⊱───
Мы прожили двадцать три года в квартире на Профсоюзной.
Я думала — наша. Алёша говорил: конечно наша, что за вопросы.
Я и не спрашивала. Зачем спрашивать у мужа про квартиру.
Он работал в строительстве. Хорошо зарабатывал — в девяностые,
в двухтысячные. Потом хуже. Потом совсем плохо — три года болел.
Я работала бухгалтером в школе. Сорок восемь тысяч в месяц.
Из них двадцать уходило на лекарства.
Дачу в Быково он купил в две тысячи девятом. Я помню:
мы ехали смотреть вместе. Июнь. Он держал меня за руку на участке
и говорил: здесь посадим малину. Здесь — баньку поставим.
Баньку поставили в две тысячи тринадцатом. Я красила её сама —
он тогда уже не очень мог нагибаться. Спина.
— Мария всё равно туда не ездит, — говорил он. — Дача наша.
Я не спрашивала на кого записана. Казалось — неловко.
Мы же семья. Люди не спрашивают в семье про бумаги.
Теперь я знаю: спрашивают. Надо было спрашивать.
Малина в Быково в этом году уже без меня.
───⊰✫⊱───
У нотариуса я не плакала. Не кричала. Просто сидела.
Мария встала первой. Подписала что-то. Нотариус кивнул.
Потом она обернулась ко мне. Тихо, без торжества.
— Инна. Он всегда говорил: мама первая.
Я не ответила.
Она не злорадствовала. Я это видела. Она просто сказала
то, что считала правдой. Её правдой. Алёшиной правдой.
Мы вышли в коридор вместе. Узкий. Ждали лифт.
— Квартира остаётся за мной, — сказала она. — *Но ты можешь
пожить пока. Я не тороплю.*
Пока.
Я смотрела на неё. Семьдесят два года. Чёрный платок. Она тоже
потеряла сына. Я это понимала. И всё равно стояла и не могла
нормально дышать.
— Мария Петровна. Я двадцать три года в этой квартире.
— Я знаю, Инна.
Она сказала это мягко. Как будто мягкость что-то меняла.
Лифт открылся. Она вошла. Я не вошла.
Стояла в коридоре нотариальной конторы на Ленинском проспекте
и думала про то, что я сделала не так. Искала. По-настоящему искала.
Может, надо было спросить. Лет десять назад — сесть за стол
и спросить: Алёша, на кого всё записано? Он бы ответил.
Он не врал мне никогда. Просто не говорил. А я не спрашивала.
Мне казалось: мы доверяем друг другу, зачем бумаги. Оказалось —
доверие и бумаги — разные вещи. Совсем разные.
Может, я сама виновата. Наполовину точно.
Но другая половина — это он. Двадцать три года говорил:
всё что моё — твоё. И ни разу не переоформил. Ни разу.
Я не знаю почему. Может, не думал о смерти. Может, думал
что успеет. Может — и вот это больнее всего —
может, не думал об этом вообще. Просто говорил красивые слова.
Просто так было удобно.
Я люблю его. Я и сейчас его люблю. Это мешает думать ясно.
Подруга Светлана позвонила вечером.
— Ну что там?
— Ничего, — сказала я. — Всё Марии.
Пауза.
— Инна. Суд.
— Я знаю.
Я уже звонила адвокату. Пока нотариус собирал бумаги — вышла
в туалет и позвонила. Записала на листочке: совместно нажитое,
апелляция, сроки.
**Листочек лежал в сумке. Рядом с его фотографией — той, что я
ношу с собой. Он смеялся на ней. Лето. Быково. Малина.**
───⊰✫⊱───
Суд был в марте. Серый зал. Три ряда стульев. Пластиковые.
Адвокат говорил про совместно нажитое. Про вклад в ремонт.
Про баньку которую я красила сама. Принёс чеки — я нашла
в коробке из-под печенья, где хранила гарантийные талоны.
Двести сорок тысяч — только материалы на баньку.
Мария сидела напротив. С ней был её адвокат — моложе,
в сером костюме. Он говорил про документы. Про даты.
Про то, что всё оформлено законно.
Это была правда.
Я сидела и смотрела на Марию. Она смотрела в стол.
Не на меня — в стол. Руки — как всегда — сложены на сумке.
Из коридора тянуло хлоркой. Где-то капала вода.
Я вдруг подумала: мы с ней обе сейчас вдовы. Она потеряла сына.
Я потеряла мужа. Мы обе любили одного человека. И вот сидим
в сером зале и делим то, что от него осталось. Малину. Баньку.
Гараж на Чкалова, где стоят его инструменты — я туда после
похорон ни разу не заходила.
Судья что-то спросил. Я не сразу услышала. Адвокат тронул меня за локоть.
Решение вынесли через три недели. Апелляция частично удовлетворена.
Дача — пополам. Гараж — Марии. Машина — Марии. Квартира — Марии.
Я стояла на улице после. Март. Холодно. Мокрый снег.
Адвокат говорил что-то про следующую инстанцию. Про шансы.
Я кивала. Наверное, кивала.
Думала про другое.
Алёша умер в ноябре. В больнице, в шесть утра. Я держала его
за руку — он уже не разговаривал, только смотрел. Я говорила:
я здесь, я здесь, я здесь.
Он умер зная что я рядом. Не зная что оставил мне ничего.
Или зная — и не успев сказать.
Я никогда не узнаю.
— Инна Сергеевна, вы меня слышите? — спросил адвокат.
— Слышу, — сказала я. — Не надо следующей инстанции.
Он удивился. Начал объяснять про шансы — сорок, может пятьдесят
процентов. Я покачала головой.
Мне не нужны были проценты. Мне нужен был Алёша.
Его не было. И никакой суд это не исправлял.
───⊰✫⊱───
Я съехала в апреле. Сняла однушку на Нагатинской. Двадцать восемь
тысяч в месяц — почти половина зарплаты. Подруга Светлана помогла
с коробками. Мы не разговаривали — просто носили.
Мария позвонила через неделю.
— Инна. Ты забыла кое-что.
Я молчала.
— Коробку. В антресоли. Там твои вещи, кажется.
Я приехала на следующий день. Мария открыла дверь. Мы стояли
на пороге и смотрели друг на друга. Молча.
Коробка стояла у двери. Я взяла.
— Спасибо, — сказала я.
Она кивнула. Хотела что-то сказать — я видела. Не сказала.
Закрыла дверь.
В коробке была его куртка — старая, клетчатая, с оторванной пуговицей.
Я столько раз собиралась пришить. Всё не доходили руки.
Я сидела на полу в новой квартире с этой курткой и плакала.
Не из-за дачи. Не из-за гаража. Из-за пуговицы.
Из-за того, что больше некому пришивать.
Двадцать три года. Я думала — это навсегда.
Оказалось — навсегда у каждого своё.
Прощай, Алёша. Прости, что не спросила.
Прости, что не спрашиваю и сейчас — почему.
───⊰✫⊱───
Она поступила правильно, отказавшись от дальнейших судов? Или надо было бороться до конца?
