Март всегда был её месяцем.
Не в хорошем смысле. В том, что ровно с первым потеплением Оксана звонила мне — и начиналось. Голос тихий, усталый, будто она уже заранее знала, что я сниму трубку. Я всегда снимала.
Пятнадцать лет. Каждый март. Иногда апрель прихватывала.
Я знала её сценарий наизусть. Сначала — что она никому не нужна. Потом — что муж не понимает. Потом — что работа душит, дети выросли и уехали, что жизнь прошла мимо и вообще зачем всё это. Я слушала. Говорила правильные слова. Она выдыхала и к маю становилась снова собой — бодрой, громкой, с планами на лето.
Я думала, что это и есть дружба. Быть рядом, когда плохо.
В феврале умерла мама.
Не внезапно — она болела долго, я это знала, готовилась. Но когда это случилось, оказалось, что никакой готовности нет. Есть просто пустота. Звонок в семь утра. Голос медсестры. Такси до больницы, где мамы уже нет.
Я позвонила Оксане в тот же день.
Она сочувствовала. Говорила нужные слова. Потом сказала: держись, ты сильная, ты справишься. Положила трубку.
Март пришёл через три недели.
Она позвонила в первых числах, как обычно. Голос — тот самый, тихий, усталый. И я поняла, что не могу. Физически не могу набрать воздух и начать слушать про её весеннюю пустоту, пока моя мама лежит на кладбище уже двадцать дней.
— Оксана, прости. Сейчас не могу. Мне самой сейчас плохо.
Она помолчала.
— Понятно, — сказала она. И повесила трубку.
Больше она не звонила.
Мы познакомились на работе, когда нам было по тридцать с небольшим.
Оксана тогда только вышла из декрета и вернулась в отдел — растерянная, с мешками под глазами, в свитере, который явно принадлежал мужу. Я дала ей кофе и показала, что поменялось в программе пока её не было. Она сказала спасибо так, будто я спасла ей жизнь. На следующий день принесла пирог.
Мы сразу стали своими.
Та дружба казалась настоящей. Мы обедали вместе, ходили за покупками по дороге домой, созванивались по вечерам. Оксана была шумной, смешной, умела смеяться над собой. Я любила её за это. Рядом с ней было легко.
Первый весенний звонок случился года через два.
Она позвонила в марте — в воскресенье, после обеда. Сказала, что не может встать с дивана уже два дня. Что смотрит в потолок и ни о чём не думает. Что ей страшно. Я приехала. Сидела у неё три часа, пили чай, разговаривали. К вечеру она улыбнулась. Сказала: с тобой легче. Я ехала домой и думала — вот что значит быть нужной.
Потом это повторилось на следующий год. И ещё через год.
Я не считала. Просто каждый март знала: будет звонок. Выстраивала дни чуть свободнее, оставляла вечера незанятыми. Как будто держала для неё место. Она этого, кажется, не замечала. Или замечала, но не говорила. Мне тогда казалось — это не важно. Важно было другое.
Мама умерла в пятницу, двенадцатого февраля.
Я приехала в больницу уже после. Сидела в коридоре на пластиковом стуле, и кто-то из медсестёр принёс мне воду в бумажном стакане. Я держала его двумя руками. Стакан был тёплым. Я не пила.
Позвонила Оксане часов в одиннадцать утра.
— Ой, Маринка. Господи. — Она помолчала. — Как ты?
— Не знаю.
— Давно болела ведь. Ты знала, что так будет.
Я знала. Но это ничего не меняло. Я попыталась это объяснить, но слова не складывались. Сказала просто: мне очень плохо.
— Ты сильная, — сказала Оксана. — Ты справишься. Хочешь, приеду?
— Не надо. Я сейчас в больнице, потом к маме домой надо.
— Позвони, когда надо будет. Я здесь.
Она была здесь в том смысле, в котором люди говорят «я здесь» — то есть нигде особенно. Позвонила ещё раз через неделю, спросила как я. Я сказала — плохо. Она сказала — держись. Мы поговорили минут десять.
Я думала — она просто не знает как себя вести. Люди теряются перед чужим горем. Это нормально. Я сама раньше терялась.
Потом я разбирала мамину квартиру.
Три дня подряд ездила туда одна. Разбирала шкафы, мыла посуду, складывала вещи в пакеты. Нашла в комоде коробку из-под обуви — в ней фотографии, письма, мои детские рисунки. Я сидела на полу и не могла встать часа два.
Оксане не звонила. Не знала что говорить.
Она тоже не звонила.
Первого марта пришло сообщение: «Привет. Как дела? Что-то мне нехорошо в последнее время.»
Я смотрела на экран. Мама умерла семнадцать дней назад. Я ещё не разобрала все её вещи. В мамином комоде до сих пор лежал её халат, который я не могла вынести.
Написала: «Подожди немного, я сейчас не очень».
Она написала: «Ладно». И больше в тот день ничего.
Позвонила через три дня. Я подняла трубку.
— Марин, ты как вообще? — голос был такой знакомый. Тихий, немного потерянный. Весенний. — Я тебе говорю — с середины февраля вообще никакого настроения. Встаю, иду на работу, прихожу, ложусь. И всё. Как будто пустота внутри.
Я держала телефон и смотрела в окно маминой кухни. На подоконнике стоял её горшок с геранью — мама никогда не выбрасывала герань, говорила, что они живучие.
— Оксана. — Голос у меня сел. — Прости. Я сейчас не могу.
— Что? — она, кажется, не поняла.
— Мне самой сейчас плохо. Я не могу сейчас тебя слушать.
Пауза была долгой.
— Понятно, — сказала она наконец.
И повесила трубку.
Я думала — она перезвонит. Через час. Через день. Скажет: прости, я не подумала, как ты там. Я ждала.
Она написала через месяц.
Я была в парке — первый раз вышла просто так, без цели, без дел. Просто не могла больше сидеть в квартире. Апрель уже был тёплым, народу много, дети на площадке. Я шла по аллее и ни о чём не думала. Почти.
Телефон завибрировал в кармане.
Я остановилась. Достала. На экране — Оксана.
«Марин. Я думала, ты всегда будешь рядом».
Вот и всё. Одна фраза. Без «как ты», без «прости», без вопроса — как прошёл этот месяц, как я пережила первый месяц без мамы, разобрала ли её квартиру.
Просто — я думала, ты всегда будешь рядом.
Я стояла посреди аллеи. Мимо шла женщина с коляской, смеялась в телефон. Ребёнок тянул руку к ветке. Ветка была с почками — мелкими, клейкими, того цвета, который бывает только в самом начале апреля. Я смотрела на эти почки и думала о том, что мама очень любила апрель. Говорила — март злой, а апрель добрый.
Горло перехватило.
Не от обиды. От чего-то другого, что я тогда не сразу назвала. Потом поняла — от ясности. Когда всё, что было смутным и неудобным, вдруг стало простым и чётким.
Пятнадцать лет я была рядом.
Каждый март. Каждый звонок. Каждый час на её диване с чаем, пока она выговаривалась. Я не считала — зачем считать, если это дружба? Но сейчас, стоя в апрельском парке с телефоном в руке, я считала. Пятнадцать вёсен. Пятнадцать раз «мне плохо». Пятнадцать раз «ты сильная, ты справишься» — но это она говорила мне. Говорила — и вешала трубку.
Я не написала ничего сразу.
Зашла на скамейку — деревянную, ещё сырую после зимы — и сидела долго. Голуби ходили по дорожке. Пахло землёй и чем-то сладким, кажется цвёл какой-то кустарник неподалёку. Я не знала какой. Мама бы знала.
Потом написала.
«Оксана. Ты написала, что думала — я всегда буду рядом. Но не спросила, как я. Ни разу за этот месяц».
Она ответила быстро: «Я думала, тебе нужно время».
— А ты не могла позвонить и спросить?
Три точки появились и пропали. Появились снова.
«Ты же сказала, что не можешь».
Я смотрела на экран. Сказала. Один раз. В тот день, когда ещё не разобрала мамины вещи и не могла нормально дышать. Один раз — и этого оказалось достаточно, чтобы она решила: больше не беспокоить.
Пятнадцать лет с её «не могу» — и ни разу я не решила: достаточно, больше не беспокою.
Написала последнее:
«Я поняла. Всё хорошо».
Убрала телефон. Встала со скамейки. Пошла дальше по аллее.
Оксана написала ещё раз через неделю — что-то нейтральное, про погоду. Я ответила коротко. Потом ещё раз — она прислала смешную картинку. Я поставила сердечко. Мы не поссорились. Мы просто стали чужими, очень тихо, без скандала.
Иногда я думаю — надо было сказать раньше.
Не в том году и не в прошлом, а давно. Когда первый раз почувствовала, что звонки идут только в одну сторону. Что я всегда прихожу, а она — когда удобно. Что мои марты её не интересовали, только её собственные. Надо было сказать. Но я молчала, потому что думала: это мелочи. Настоящая дружба выдержит и неравенство, и усталость.
Настоящая дружба, может, и выдержит.
Только я не уверена теперь, что то, что было между нами, называлось именно так.
Мамину квартиру я разобрала к маю. Герань забрала к себе — поставила на подоконник, она прижилась. Мама была права: живучие.
В конце апреля я первый раз за два месяца встретилась с подругой из института — Светой, с которой почти не виделись последние годы, всё не было времени. Мы просидели в кафе три часа. Она спрашивала про маму, слушала. Смеялась там, где можно было смеяться. Молчала там, где не надо было говорить. Когда уходили, сказала: давай не пропадать.
Я подумала — да. Давай.
Есть люди, которые держат твою боль как свою. И есть люди, которые приходят за твоей силой, а когда сила заканчивается — уходят искать другой источник. Я не злюсь на Оксану. Она такая, какая есть. Просто я поняла это слишком поздно — и слишком дорогой ценой.
Правильно ли я поступила, когда сказала «не могу»? Наверное. Но легче от этого не стало. Просто стало честнее.
Можно ли обижаться на человека в горе — или это всё равно предательство дружбы?
