Маму хоронили в среду. Холодно, конец октября, листья мокрые под ногами.
Вера рыдала у гроба так, что её пришлось держать под руки. Соседки переглядывались — вот дочь, вот горе. Настоящее.
Я стояла рядом и думала об одном: когда мама последний раз звала Веру — та приехала через три недели. Я тогда не спала ночами, меряла давление, варила протёртый суп, который мама почти не ела. Вера прислала тысячу рублей и написала: Купи ей что-нибудь вкусненькое.
Два года я жила на два дома. Своя квартира в Люберцах, мамина — на Таганке. Сорок минут на метро туда, сорок обратно. Каждый день, почти без выходных.
Муж молчал, но я чувствовала — устал. Я тоже устала. Но мама была мама.
Вера появлялась раз в полгода. Привозила торт, сидела два часа, уезжала. Мама при ней оживала — старшая дочь, любимица. Я знала это с детства. Смирилась давно.
Нотариус позвонил через неделю после похорон.
Сказал: завещание переписано три дня до смерти. Квартира — Вере. Мне — всё остальное. Остальное — это сервиз на двенадцать персон и швейная машинка Чайка пятьдесят второго года.
Я попросила его повторить. Он повторил.
Я сидела на маминой кухне. На столе стояла её любимая кружка с незабудками. Горела конфорка — я забыла выключить чайник. За окном шёл дождь.
Три дня до смерти. Мама едва держала ложку.
Нотариус Геннадий Павлович принял меня на следующий день. Офис на первом этаже жилого дома, табличка Нотариальные услуги, пластиковые стулья в коридоре.
Я ждала двадцать минут. За стеной разговаривали, смеялись. Обычный рабочий день.
Он объяснил спокойно, почти скучно: завещание составлено в присутствии двух свидетелей, подпись матери — её. Дееспособность на момент подписания не вызывала сомнений. Врач из районной поликлиники подтвердил. Всё чисто.
— Можно оспорить? — спросила я.
— Можно попробовать, — сказал он. — Но шансы невысокие. Мать была в здравом уме, давление в норме, ориентирована. Подпись уверенная.
Я смотрела на бумагу. Мамин почерк — она всегда писала с наклоном вправо, буква И у неё была особенная, с петелькой.
Подпись была её.
— Когда именно переписали? — спросила я, хотя уже знала.
— Седьмого октября.
Седьмого октября я была на работе. Директор школы, родительское собрание в третьем А, потом педсовет до семи. Позвонила маме вечером — она сказала, что всё хорошо, Вера приехала, они пили чай.
Просто пили чай.
Вера позвонила сама — через два дня после нотариуса.
— Ира, нам надо поговорить.
— Надо.
— Ты не думай, я понимаю, что это больно. Но мама сама решила. Я её не заставляла.
Я молчала. За окном во дворе кто-то гонял мяч, слышались голоса детей. Обычный вечер.
— Ты слышишь меня? — Вера повысила голос.
— Слышу.
— Мама хотела, чтобы квартира осталась в семье. Ты замужем, у тебя есть жильё. Я одна. Она беспокоилась обо мне.
Я думала о том, как два года назад мама упала в ванной. Я приехала через сорок минут. Везла её в травмпункт, сидела четыре часа в очереди, потом тащила домой с загипсованным запястьем. Вера позвонила на следующий день: Как она?
— Вера, я два года ухаживала за ней каждый день.
— Я знаю. И мама это ценила. Но ты же понимаешь — квартира другое. Это не плата за уход.
Плата за уход. Она так и сказала.
Я поставила чашку на стол. Тихо, аккуратно — чтобы не разбить. Мамина кружка с незабудками.
— Вера, ты приезжала шесть раз за два года.
— Я живу в Екатеринбурге! Я не могла чаще!
— Ты не могла, а я могла.
— Ты живёшь в Москве, тебе было удобно!
Удобно. Сорок минут на метро каждый день — это удобно.
— Мама тебя любила, — сказала Вера тише. — Просто она боялась умереть и оставить меня ни с чем. Ты же знаешь, какая она была.
Знала. Именно это я и знала — какая она была. Старшая дочь всегда была главной. Так повелось с детства, так и осталось. Мама боялась Веру. Не потому что та была злой. Просто такой характер — Вера давила, и мама гнулась.
— Я не собираюсь с тобой судиться, — сказала я.
— Вот и правильно. Не нужно делать из этого…
— Не потому что ты права. А потому что мне противно.
Вера замолчала.
— Ира…
Я положила трубку.
Я везла Веру на Казанский. Она попросила — такси дорого, а у меня машина.
Я согласилась. Сама не знаю почему. Привычка, наверное. Старшей сестре не отказывают.
Октябрь, пробки на Садовом. Мы стояли уже двадцать минут. Вера смотрела в окно. Я — на задние фонари автобуса впереди.
Телефон у неё зазвонил.
— Алло, Тань, да, еду уже. — Голос стал другим — мягким, домашним. — Нет, всё нормально. Ну да, Ирка, конечно, обиделась.
Я не пошевелилась. Смотрела на красный свет.
— Мама сама решила, я же объяснила ей как правильно. Ну что такого? Она в здравом уме была, имела право.
Я только объяснила ей как правильно.
Пахло в машине хвойным освежителем — я повесила ёлочку ещё в сентябре. Мама увидела, смеялась: рано, говорит, до Нового года ещё три месяца. Я сказала — пусть пахнет.
Светофор переключился на зелёный. Я не трогалась.
Сзади загудели.
Я объехала автобус. Руки лежали на руле — спокойно, ровно. Только под лопаткой что-то сжалось и не отпускало.
Объяснила как правильно.
Маме было восемьдесят один год. Она путала таблетки. Иногда называла меня именем своей сестры, умершей тридцать лет назад. Но подпись — уверенная, с петелькой на И.
Вера всё говорила — что-то про поезд, про билет, про купе.
— Притормози здесь, — сказала она. — Я сама дойду с чемоданом.
Я остановила машину у тротуара. Вера возилась с ремнём безопасности, с сумкой, привычно ждала что я помогу.
Я не помогла.
— Ира, ну что ты.
— Счастливой дороги, Вера.
Она вышла. Хлопнула дверью — не сильно, но обиженно.
Я смотрела в зеркало, как она катит чемодан. Серый пуховик, рыжая шапка — мамина, я узнала. Мама отдала ей мамину шапку.
Или Вера взяла сама.
Домой я приехала в восемь вечера.
Муж спросил — как. Я сказала — уехала. Он налил чай, сел рядом, не спрашивал больше ничего. Это я в нём всегда ценила.
На следующей неделе надо было освобождать мамину квартиру. Не всю — только свои вещи. Ключи я отдала нотариусу.
Я забрала сервиз. Швейную машинку Чайку — тоже. И кружку с незабудками. Вера сказала: зачем тебе кружка, она старая. Я не ответила.
Кружка стоит у меня на кухне теперь. Каждое утро я пью из неё кофе.
Я думала, что буду злиться. Долго, может, годами. Но злости, как ни странно, нет. Есть что-то тихое и окончательное — как закрытая дверь, за которой ничего больше не ждёшь.
Мама боялась Веру всю жизнь. Я это знала и молчала. Думала — не моё дело, взрослые люди. Думала — мама сама разберётся. Не разобралась. Или разобралась — по-своему.
Правильно ли я поступила, что не оспорила? Не знаю. Адвокат сказал — можно попробовать, но долго и дорого, и не факт. Я не стала. Может, зря.
Но одно я знаю точно: мама прожила восемьдесят один год в страхе перед старшей дочерью. Я не хочу прожить ещё пять лет в суде — ради квартиры, в которой мамы уже нет.
Это не прощение. Это просто конец.
Она поступила правильно, что отказалась от суда? Или зря отпустила — и сестра победила дважды?
