В квартире пахло корвалолом, старой пылью и голубиным помётом.
Отец умер тихо. Просто уснул в своём кресле перед телевизором. Теперь в прихожей топтались соседи, участковый заполнял бумаги, а за окном кухни происходило странное.
Десятки сизых птиц сидели на карнизе. Они скребли когтями по жести, хлопали крыльями, заглядывали сквозь мутное стекло. Будто ждали.
— Святой был человек, Николай Петрович, — вытирая глаза скомканным платком, прошептала соседка снизу, тётя Валя. — Ты посмотри, Леночка. Даже птицы с ним прощаются. Друга потеряли.
Я стояла у косяка, скрестив руки на груди. Смотрела на этот пернатый караул. И ничего не чувствовала. Ни слёз, ни кома в горле. Только глухое, липкое раздражение, которое я привыкла давить в себе с десяти лет.
Пятнадцать лет я скиталась по съёмным хрущёвкам, пока не влезла в ипотеку. Работала на двух работах, чтобы поднять Максима. Мой «святой» отец в это время жил один в трёхкомнатной квартире в центре.
Он ушёл от мамы, когда мне было десять. Сказал, что устал от быта. Алименты платил с официальной минималки — сущие копейки. Зато когда вышел на пенсию, нашёл своё призвание. Стал кормить голубей.
Все в районе знали деда Колю. Он мастерил кормушки, покупал килограммами крупу. Но тогда я ещё не знала, какова настоящая цена этой показушной доброты.
───⊰✫⊱───
На следующий день после похорон я приехала разбирать вещи.
Нужно было найти документы на квартиру, выкинуть старый хлам, отмыть полы. Сын Максим обещал приехать к вечеру — помочь вынести тяжёлое.
Я начала с кухни. На подоконнике стояли три огромных пластиковых ведра. Внутри — отборная пшеница, семечки, просо. На балконе отец соорудил настоящую крепость. Деревянные настилы, какие-то подогреваемые коврики для зимы, домики из дорогой фанеры.
Весь балкон был загажен так, что ступить было некуда. Птицы продолжали кружить за стеклом, требуя свой обед.
В дверь позвонили. На пороге снова стояла тётя Валя. В руках она держала пустой целлофановый пакет.
— Леночка, я тут подумала… — она переступила с ноги на ногу, заглядывая мне за плечо. — Коля же птичек оставил. Они голодные. Ты зерно-то не выбрасывай. Отдай мне, я буду на лавочке их подкармливать. В память о нём.
Я молча кивнула. Пошла на кухню, подхватила одно из вёдер. Оно оказалось тяжёлым, килограммов на десять.
Я тащила это ведро по коридору, и в памяти вдруг всплыл день, когда Максиму было четыре года. У него нашли проблемы со слухом. Нужна была платная операция, квоту ждать полгода. Я тогда приехала к отцу, сидела на этой самой кухне. Просила занять. Плакала.
А он смотрел на меня поверх очков и качал головой: «Откуда у пенсионера такие деньжищи, Ленка? Я на макаронах сижу. Сама рожала, сама крутись».
Я выставила ведро перед тётей Валей.
───⊰✫⊱───
Вернувшись в комнату, я подошла к старому серванту.
Здесь в нижнем ящике отец всегда хранил документы. Паспорта, квитанции за коммуналку, гарантийные талоны на чайники. Я вытащила стопку бумаг.
Среди них лежала зелёная сберкнижка. Старого образца, но с вложенным внутрь свежим банковским договором. Я машинально развернула лист.
Один миллион двести тысяч рублей.
Цифры были напечатаны чётко. Дата последнего пополнения — месяц назад.
Я опустилась на диван. Диван скрипнул. В голове было пусто.
Три раза за свою взрослую жизнь я просила у него помощи. Когда нужна была операция Максиму. Когда меня сократили, и нам с сыном было нечего есть. Когда Макс поступал в институт, и не хватило двадцати тысяч на первый семестр.
Три раза он говорил, что у него нет ни копейки. Жаловался на правительство, на цены, на дорогие лекарства от давления.
Я сидела, глядя на выписку, а за окном гудели голуби.
В дверь снова постучали. Она была приоткрыта. Тётя Валя зашла в комнату без приглашения.
— Лен, там ещё мешки остались на балконе… — начала она и осеклась, увидев моё лицо. — Ты чего? Нашла что?
— Нашла, — мой голос прозвучал сухо, как бумажный лист. Я подняла глаза на соседку. — Деньги нашла. Миллион двести.
Валя округлила глаза, прижала руки к груди.
— Батюшки… Накопил-таки. Во всём себе отказывал, святой человек. Это он, Леночка, для тебя старался. Наследство оставил!
— Для меня? — я усмехнулась. Губы были деревянными. — Он эти деньги на счёт положил, когда мой сын чуть слух не потерял. Я кредиты под бешеные проценты брала. А он — копил.
— Ну мёртвых-то не суди, — Валя поджала губы, её тон сразу стал менторским. — Старики, они со своими странностями. Он же одинокий был. Ты к нему раз в полгода приезжала. Вот он в птичниках и нашёл утешение. Он этих птиц как детей любил. И кормил элитным кормом. А ты теперь пришла на готовую квартиру с миллионом, и ещё нос воротишь.
Может, я сама виновата? Может, надо было чаще ездить, терпеть его нотации, пить с ним чай на загаженной кухне?
Но я вспомнила, как он уходил от мамы. Как забирал свои удочки и телевизор. Как сказал: «Мне свобода нужна».
Я посмотрела на Валю. На её праведное, осуждающее лицо.
— Как детей, говорите? — тихо спросила я.
— Ну да! Они к нему на голос летели.
Я встала. Сунула банковскую выписку в задний карман джинсов.
— Сейчас покажу вам его любовь.
───⊰✫⊱───
Я вышла в коридор. Открыла кладовку.
Из соседней квартиры потянуло жареным луком. Где-то на верхнем этаже гудел перфоратор. Мир жил своей обычной жизнью.
В кладовке среди старого барахла лежал отцовский инструмент. Я взяла тяжёлый слесарный молоток с деревянной ручкой. Рукоятка была гладкой, отполированной его руками.
Руки дрожали. В груди стянуло так, что не хватало воздуха.
Я прошла мимо тёти Вали. Она отшатнулась, прижавшись к стене.
— Лена, ты чего удумала?
Я открыла балконную дверь. В лицо ударил запах помёта и пыли. Голуби, сидевшие на карнизе, радостно захлопали крыльями, ожидая еды.
Я замахнулась и ударила молотком по центральному домику из дорогой фанеры.
Дерево хрустнуло. Птицы с шумом сорвались вниз, образуя серое облако. Я била снова и снова. По доскам, по подогреваемым коврикам, по пластиковым кормушкам. Осколки летели на грязный пол.
Я сносила этот памятник отцовскому лицемерию. Уничтожала его «доброту».
— Что ты делаешь, идиотка! — закричала Валя из комнаты. — Это же память! Птицы-то при чём?!
Я остановилась, тяжело дыша. Повернулась к ней. В руке был молоток, лицо, наверное, в пыли.
— Птицы не при чём, — сказала я. Голос больше не дрожал. — Забирайте своё ведро, тётя Валя. И идите к себе. Поминок не будет.
— Чудовище, — выплюнула она. Развернулась и выбежала из квартиры, хлопнув дверью.
Я бросила молоток на пол. Осела прямо на грязные доски балкона. Спрятала лицо в ладони, испачканные голубиным пухом и старой краской. И впервые за эти дни заплакала. Не по отцу. По себе той, десятилетней, которая всё ждала, что папа вернётся.
───⊰✫⊱───
На следующий день я забрала урну с прахом. Заказала самую дешёвую кремацию, без церемоний, без священника, без автобуса для соседей.
Соседи со мной теперь не здороваются. Тётя Валя рассказала всему подъезду, какая я неблагодарная тварь. Что отец жил впроголодь, копил для меня миллионы, а я разрушила его голубятню и даже стол поминальный не накрыла.
Деньги я сняла через полгода, когда вступила в наследство. Погасила остаток ипотеки, а Максиму оплатила курсы программирования.
Квартиру я выставила на продажу. Приходить туда было тяжело. Когда я приезжала показывать её покупателям, я всегда плотно закрывала шторы на кухне.
Потому что птицы всё ещё прилетали. Они сидели на пустом карнизе и смотрели в стекло, ожидая своего доброго хозяина.
Я закрывала дверь на два оборота. Спускалась по лестнице. Правильно ли я поступила, лишив старика посмертного уважения? Не знаю. Но по-другому я не могла.
А вы как считаете? Должна ли я была почтить память отца, который для чужих людей и уличных птиц был святым, а родную дочь вычеркнул из жизни?
