Виктор расстегнул молнию на потёртой брезентовой сумке. Металлические зубья лязгнули в тишине прихожей. Он достал перфоратор, осмотрел стену и положил инструмент на расстеленную газету.
— Где сверлить будем, хозяйка? — спросил он, снимая рабочую куртку.
Я потянулась к карандашу, лежащему на тумбочке, чтобы показать крестики на обоях. В этот момент в кармане моего домашнего кардигана завибрировал телефон. На экране высветилось: «Олег».
— Да, — ответила я, прижимая трубку к уху плечом, пока пыталась поднять тяжелую коробку с фурнитурой.
— Тома, я сегодня никак не доеду, — раздался в динамике бодрый голос бывшего мужа. На фоне шумели машины. — У нас тут с Мариной поездка в строительный нарисовалась, ей плитку для ванной надо выбрать. Ты же понимаешь, ремонт дело такое, не терпит.
Я опустила коробку на пол. Картон глухо стукнул о линолеум.
— Понимаю. А мои полки? Ты обещал приехать в эту субботу. Утром.
— Ну что ты начинаешь? — голос Олега потерял бодрость, сменившись привычным раздражением. — Мы же не чужие люди, Тома. Подождут твои полки. Тома, ты же знаешь, у меня спина опять болит, врачи запретили тяжести поднимать. Давай я на следующих выходных мазь куплю, намажусь и приеду. Я помню про твои полки, честно. У меня сейчас сложный период с этой ипотекой, а тебе они не к спеху. Лежали коробки в коридоре, ещё полежат.
Три года. Ровно три года эти плоские картонные упаковки из ИКЕИ пылились в моей тесной хрущевской прихожей. Три года я спотыкалась о них, задевала сумками, переставляла с места на место, чтобы вымыть пол. Три года назад мы развелись, и три года Олег обещал довести до ума стену в гостиной.
— Не надо на следующих выходных, — сказала я ровным голосом. — Я вызвала «мужа на час». Он уже здесь. Работает.
В трубке повисла пауза. Шум машин на фоне стих — видимо, Олег закрыл окно в автомобиле.
— Какого ещё мужа? — возмутился он. — Ты деньги чужому мужику собралась платить за то, что я могу бесплатно сделать? Совсем деньги девать некуда при твоей зарплате? Отменяй. Я сказал, приеду.
— Я уже заплатила, — солгала я, нажала красную кнопку отбоя и сунула телефон глубоко в карман кардигана.
Виктор стоял у окна и внимательно изучал стыки на плинтусе. Он не оборачивался и делал вид, что ничего не слышал. Он ещё не знал, во что превратится этот стандартный субботний заказ.
Мы прошли в гостиную. Виктор работал молча и методично. Он отмерял расстояние рулеткой, чертил аккуратные линии строительным уровнем, сверлил, загонял дюбели. Я сидела на краешке дивана и смотрела, как серая бетонная пыль оседает на старый паркет.
Олег ушел от меня к тридцатилетней Марине, когда Денис, наш сын, закончил университет и съехал на съемную квартиру. Ушел легко, забрав только одежду и ноутбук. Квартира досталась мне от матери, делить было нечего. Но он оставил «базу».
На застекленном балконе пятого этажа лежала его зимняя резина. В кладовке пылились чемоданы с его старыми рыбацкими снастями, коробки с инструментами, которые он покупал «для дачи», на которую мы так и не накопили, и громоздкое компьютерное кресло с протертой обивкой.
Пусть пока полежит, у Марины студия тридцать квадратов, нам там не развернуться, — говорил Олег.
И я оставляла. Я терпела этот склад на своем балконе. Пять раз за эту осень я жарила целую сковороду его любимых домашних котлет из свинины и говядины, потому что он звонил в пятницу и говорил: «Тома, я в субботу заеду за дрелью, заодно и полки твои прибью. Сделай котлет, а то Марина только брокколи на пару готовит». Я покупала фарш, стояла у плиты. Пять раз он звонил в субботу вечером и отменял приезд. Котлеты я потом неделю ела сама, разогревая в микроволновке на работе.
В прошлом году я отдала ему сто пятьдесят тысяч из своих накоплений на ремонт машины. «Тома, выручай, банк кредит не дает, а без машины я работу потеряю. Мы же семья, Дениса вместе растили. Верну с премии». Премии, видимо, не случилось до сих пор. Моя зарплата бухгалтера в небольшой логистической конторе составляла пятьдесят пять тысяч рублей. Эти сто пятьдесят я откладывала на санаторий в Кисловодске.
— Чай будете? — спросила я Виктора, когда он закончил с первой полкой и вытирал лоб тыльной стороной ладони.
— Не откажусь, — кивнул он. — Если есть черный, без сахара.
Я ушла на кухню. Поставила чайник. Достала две кружки. Одна из них была с отколотой ручкой, с выцветшей надписью «Босс» — старая кружка Олега. Я машинально подвинула ее к себе, а гостю поставила новую, белую.
Телефон в кармане снова завибрировал. Пришло аудиосообщение в мессенджере. От Олега.
Я нажала на кнопку воспроизведения. Запись длилась больше минуты. Сначала был слышен шорох, звон ключей, потом хлопнула дверца машины. Олег, видимо, собирался надиктовать сообщение кому-то другому, но промахнулся чатом.
— Да, Сань, едем в Леруа, — зазвучал из динамика голос бывшего мужа. Голос был расслабленный, довольный. — Не, на рыбалку не смогу. Надо еще к Томаре заскочить на неделе. Опять мозги делает со своими полками. Третий год ноет.
Я прибавила громкость. Чайник на плите начал мелко закипать, крышка дребезжала.
— Да я специально тяну, — усмехнулся Олег на записи. — Пусть ждет. Она же удобная, Сань. Резину мою хранит, инструменты. На балконе у нее склад мой личный. Денег вот подкинула на ремонт коробки передач, до сих пор не спрашивает. А полки эти… приеду, поем ее котлет, две дырки просверлю и свалю. Ей же самой приятно, что мужик в доме появляется. Возраст-то уже такой, кому она нужна в сорок восемь. Пусть чувствует себя нужной.
На фоне раздался звонкий женский смех — Марина.
Для тех, кто любит читать рассказы в Дзен:
— Ты только котлетами там не отравись, Ромео, — крикнула она издалека.
— Не отравлюсь. Ладно, Сань, давай, обнял. Запись оборвалась.
Я стояла посреди кухни. Пальцы сжимали телефон. В голове закрутились мысли, вязкие и липкие. Может, он в чем-то прав? Я ведь действительно сама соглашалась. Сама жарила эти котлеты. Сама переводила деньги, потому что боялась, что он вообще перестанет звонить. Я сама создала этот склад на балконе, чтобы у него был повод возвращаться. Может, это я виновата, что со мной так обращаются?
Я подошла к раковине. Взяла губку, щедро налила моющего средства и начала с силой тереть чистую столешницу. Я терла ее до тех пор, пока белая пена не покрыла весь пластик, пока руки не начало сводить от напряжения.
— Закипел, — раздался сзади спокойный голос.
Я вздрогнула. Виктор стоял в дверях кухни. Он протянул большую, мозолистую руку и выключил конфорку под чайником. Посмотрел на столешницу, покрытую горой пены, потом на мое лицо.
— Хорошее средство, — сказал он ровно. — Сразу видно, отмывает на совесть.
Он не задавал вопросов. Не смотрел с жалостью. Просто взял полотенце и бросил его поверх мыльной горы.
Я вышла из кухни и пошла по коридору. Шаги казались тяжелыми, словно к ногам привязали гири. Я остановилась напротив открытой двери балкона.
В нос ударил резкий, въедливый запах цементной пыли от просверленных в гостиной стен. Этот запах перебивал даже аромат мыльного средства с рук.
Сзади, на кухне, мерно и тяжело гудел компрессор старого холодильника «Бирюса». Он всегда так гудел перед тем, как отключиться, звук проникал прямо под череп.
Ладони стало холодно. Я опустила взгляд и поняла, что до сих пор сжимаю телефон. Шершавый пластик чехла впивался в кожу, оставляя глубокие красные борозды на пальцах.
Я смотрела на картонную упаковку от полок, которую Виктор вынес в коридор. На желтом картоне был нарисован улыбающийся схематичный человечек с шестигранным ключом в руке. У человечка не было носа. Просто два глаза и дуга рта.
Надо не забыть купить корм коту, пронеслось в голове. Завтра в «Пятёрочке» скидки на паштеты, если взять коробку, выйдет дешевле.
Я перевела взгляд на балкон. Там, накрытые старым брезентом, возвышались четыре зимние шины. Рядом стояли пластиковые ящики с электроинструментами Олега. Чуть дальше — кресло с выцветшей тканевой спинкой. Моя территория, превращенная в чужой склад бесплатного хранения.
Я развернулась. Виктор как раз выходил из гостиной с пустой кружкой.
— Виктор, — мой голос прозвучал сухо, без единой интонации. — Сколько стоит ваш час работы?
Он остановился. Посмотрел на часы на запястье.
— Смотря какая работа. Полки я закончил. Две тысячи за все.
— Я заплачу вам десять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Если вы поможете мне прямо сейчас спустить все вещи с балкона на помойку. Пятый этаж. Лифта нет. Вещей много.
Виктор посмотрел на балкон. На тяжелые шины. На ящики. Перевел взгляд на мое лицо. Он не спросил, чье это. Не спросил, почему на помойку.
— Десять — это много за такую работу, — ответил он, ставя кружку на тумбочку. — Дайте мусорные пакеты. Самые прочные, какие есть.
Мы носили вещи до глубокой ночи. Хрущевская лестница без лифта казалась бесконечной. Мы спускали тяжелую, пахнущую сырой резиной зимнюю обувку для чужой машины. Комплект такой резины стоил тысяч сорок, не меньше. Мы несли ее мимо обшарпанных стен, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить соседей.
Мы вынесли дорогие перфораторы и лобзики в пластиковых кейсах. Вынесли чемоданы с воблерами и катушками. Вытащили продавленное кресло. Мы сложили все это прямо у зеленых мусорных баков, где по утрам дворники собирали картон.
К четырем часам утра балкон стал абсолютно пустым. Только голый бетонный пол и забытая прищепка в углу.
Виктор умылся в ванной, вытер руки бумажным полотенцем. Я протянула ему две пятитысячные купюры. Он взял одну.
— За полки и за грузчика. Этого хватит, — сказал он, убирая деньги в карман куртки. — Замок у вас во входной двери заедает, язычок стерся. Я там смазал немного, но лучше личинку поменять. Доброй ночи, Тамара.
Он ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Замок щелкнул легко, без привычного скрежета.
Я заварила свежий чай. За окном уже начинало сереть майское небо. В квартире стояла звенящая, незнакомая тишина. Не было коробок в коридоре. Не было запаха резины с балкона. Не было ощущения, что в любой момент дверь откроется и кто-то зайдет за своими вещами. Было страшно. И было так легко, что кружилась голова.
Вечером следующего дня я поймала себя на том, что обхожу пустое место в коридоре, где годами стояли икеевские коробки. Я остановилась. Долго смотрела на голый, чисто вымытый линолеум, на котором не было ни пылинки.
Двадцать два года в браке. Три года ожиданий чужих шагов в прихожей. Больше этого не будет.
