Я нашла его случайно.
Полезла в ящик стола за степлером — и вытащила старый ежедневник. Тёмно-синий, потрёпанный по уголкам, с выцветшей надписью на обложке. Два тысячи девятнадцатый год. Пять лет назад.
Подумала: выброшу. Но почему-то открыла.
Первая страница. Январь. Мелкий почерк, которым я всегда пишу, когда тороплюсь. «Отчёт до пятницы. Совещание в 10. Позвонить Смирновой. Дела.»
Я сидела за рабочим столом и листала. Февраль. Март. Апрель. На каждой странице — то же самое. Встречи. Звонки. Отчёты. Дедлайны. «Дела» — это слово встречалось чаще всего. Я писала его как заклинание: дела, дела, дела.
Суббота четырнадцатого марта. Я думала, там будет что-то другое — выходной всё-таки. Нет. «Доделать презентацию. Разобрать почту. Дела».
Воскресенье — тоже дела.
Тогда я потянулась за нынешним ежедневником. Он лежал справа, открытый на этой неделе. Тёмно-синий, почти такой же потрёпанный. Только год другой.
Я положила их рядом.
Смотрела долго. Пять лет. Разные числа, одинаковые слова. Где-то поменялась фамилия Смирновой на Козлову, совещания теперь в одиннадцать, а не в десять. В остальном — то же самое. Буква в букву.
Я перелистала старый ещё раз — медленно, страница за страницей, — и поняла, что не помню ни одного из этих дней. Совсем. Ни одного. Пятьсот восемьдесят дней того года — и ни один из них не задержался в памяти. Как будто я там не жила. Как будто просто присутствовала. Выполняла дела и шла дальше.
Я закрыла оба ежедневника. Встала. Подошла к окну.
На улице было обычное ноябрьское серое — мокрый асфальт, прохожие в куртках, маршрутка у светофора. Всё как всегда. Всё как каждый день. Я смотрела на это и думала: а что я вообще помню за последние пять лет? Не из рабочего — из жизни?
Долго думала.
Ничего не вспомнила.
Меня зовут Марина. Мне сорок четыре года. Я работаю руководителем отдела в небольшой компании — занимаемся логистическим программным обеспечением, если коротко. Офис на Профсоюзной, седьмой этаж, вид на серую крышу соседнего здания.
Я работаю здесь одиннадцать лет.
Когда я только пришла — мне было тридцать три, недавно развелась, снимала комнату у метро Калужская, ездила в офис на автобусе и думала: временно. Думала, найду что-нибудь получше, сменю сферу, уеду куда-нибудь. У меня были какие-то планы — я уже не помню какие. Что-то про курсы, про путешествия, про то, что в сорок буду жить совсем иначе.
В сорок я получила повышение. Стала руководить отделом из семи человек. Сняла квартиру получше — уже не комнату, однушку, на той же ветке метро. Купила нормальный офисный стол. Завела тёмно-синий ежедневник.
Лёша появился три года назад. Он работал в соседнем офисе — встречались в лифте, потом в кафе внизу, потом как-то само собой. Хороший человек. Тихий, надёжный. Не требовал ничего лишнего — может, потому что видел: я не могу дать ничего лишнего. Я всегда была занята. Он понимал.
Или делал вид, что понимал.
Мы расстались полгода назад. Он сказал: ты здесь, но тебя нет. Я обиделась. Потом подумала: что именно он имел в виду? Так и не разобралась.
Я вернулась к столу. Ежедневники лежали рядом — старый и новый. Я не стала их убирать.
Чай в кружке остыл. Я всегда забываю пить чай — ставлю, потом он стоит час, потом выливаю. Сегодня было то же самое. Я взяла кружку, сделала глоток. Холодный, слишком сладкий.
Открыла старый ежедневник на случайной странице. Июнь. «Квартальный отчёт. Встреча с Новиковым. Позвонить маме. Дела.»
Я думала: позвонила ли я тогда маме? Не помню. Наверное, позвонила — если записала, значит позвонила. Мы разговаривали по десять минут, я всегда в дороге, она понимала. Она умерла через год после этой записи — в июле двадцатого, быстро, инсульт. Я успела приехать. Сидела рядом, держала её руку, и думала: надо взять отгул, надо предупредить Козлову насчёт отчёта.
Я думала об отчёте. Когда умирала мама.
Это я помню. Это почему-то помню.
Я перевернула страницу. Потом ещё одну. Стала искать хоть что-нибудь — ну хоть одну запись, которая была бы не про работу. День рождения подруги. Кино. Поездка куда-нибудь. Хоть что-нибудь.
Нашла одну. Август. «Аня — д.р. Цветы.»
Значит, купила цветы. Пришла. Посидела, наверное, пару часов — и ушла, потому что завтра было совещание. Аня обижалась? Не знаю. Мы почти не общаемся последние два года.
Я взяла телефон. Нашла Аню в контактах.
Последний звонок — восемь месяцев назад. Она звонила сама. Я перезвонила через три дня — «прости, закрутилась». Она сказала: «всё нормально», и мы поговорили минут пять. С тех пор — тишина.
Я набрала её номер.
Длинные гудки. Потом:
— Марин? — голос удивлённый, как будто не ожидала. — Привет.
— Привет. Я вот… просто так звоню.
Пауза. Короткая. Но я её услышала.
— Ничего не случилось?
— Нет. Просто хотела услышать.
Она помолчала секунду.
— Слушай, я сейчас не очень могу — у нас с Димой гости. Давай завтра?
— Да, конечно. Давай завтра.
— Хорошо, — сказала она. И ещё раз, тише: — Хорошо.
Я положила трубку. Смотрела в стену перед собой. Белая стена, на ней — распечатанный годовой план, прикреплённый кнопками. Рядом — стикер с напоминанием про отчёт. Всё как обычно.
Я думала: позвонит ли она завтра? Наверное, нет. Не потому что не хочет — просто забудет. Так же, как забываю я. Мы обе закрутились. Мы обе всегда заняты.
Только я не знаю — чем именно.
Я открыла нынешний ежедневник. Нашла завтрашний день. «Совещание в 11. Таблица Новикову. Дела.»
Взяла ручку. Долго держала её над страницей.
Потом написала: «Позвонить Ане».
И сразу подумала: не позвоню. Опять закручусь. Опять будет что-то срочное.
Вечером я снова взяла старый ежедневник.
Не знаю зачем. Просто сидела на кухне, на улице уже темно, в квартире тихо — я живу одна, у меня всегда тихо. На плите остывал суп, который я сварила в воскресенье и ела всю неделю. Обычно это казалось мне практичным. Сейчас я смотрела на кастрюлю и думала: я варила этот суп одна. Ела одна. Пять порций — одна.
Запах укропа в кухне. Я всегда кладу укроп, с детства привычка — мама клала, и я кладу. Это я тоже помню.
За окном гудела улица. Где-то внизу смеялись — молодые голоса, звонко, беззаботно. Я не посмотрела вниз. Просто слышала.
Я открыла ежедневник на декабре того года. Тридцать первое. «Дела».
Тридцать первое декабря. Дела.
Я не помню, что делала в тот Новый год. Была ли дома? У кого-то в гостях? Смотрела ли бой курантов? Не помню. Совсем. Этот день — как все остальные. Серое пятно в памяти.
Мне стало страшно. По-настоящему, не слегка — а так, как бывает, когда понимаешь что-то очень важное и очень неприятное одновременно. Руки похолодели. Я положила ежедневник на стол и просто сидела, смотрела на него.
Пятьдесят два года. Вот сколько мне будет через восемь лет. Если сейчас открыть ежедневник двадцать восьмого года — там будет то же самое? «Дела, встреча, отчёт, дела»? И я так же не вспомню ни одного из этих дней?
Я думала: когда именно это случилось? Когда жизнь стала только списком дел? Был ли момент, в который я выбрала это — или просто не заметила, как всё стало именно так?
Не нашла ответа.
Я взяла нынешний ежедневник. Открыла на следующей неделе. Потом — на той, что после. Потом полистала вперёд, на месяц. Везде одно и то же: встречи, отчёты, дедлайны. Ни одного белого пятна. Ни одного дня, который был бы просто — день. Без задач.
Я дошла до конца. Последняя заполненная страница — середина декабря. Дальше — чистые.
Я остановилась на чистой странице.
Долго смотрела на неё.
Взяла ручку.
И не знала, что написать.
Я позвонила Лёше.
Не знаю, почему именно ему. Он не брал трубку — уже поздно было, почти одиннадцать. Я не оставила сообщение. Просто сидела с телефоном в руке и думала: он был прав. Я была здесь, но меня не было. Я не знаю, где я была. Нигде, наверное.
На следующее утро я пришла в офис раньше обычного. Коллеги ещё не подтянулись, в open space горел только дальний свет. Я поставила чайник. Достала ежедневник.
Открыла на сегодняшнем дне.
Там было написано: «Совещание в 11. Таблица Новикову. Дела. Позвонить Ане».
Я зачеркнула «Дела».
Потом сидела и смотрела на эту зачёркнутую строчку. Глупо, конечно. Одно слово. Ничего не меняет. Завтра я снова напишу «дела» — потому что они будут, они всегда есть.
Но что-то сжалось в горле. Тихо, без слёз почти — просто навернулось и отступило.
Я думала о маме. О том, как она звонила, а я торопилась. О Лёше — о том, как он смотрел на меня иногда, когда думал, что я не вижу. Об Ане, которая ждала, что я перезвоню, — и не дождалась.
Закипел чайник. Я налила чай. На этот раз — выпила сразу, пока горячий.
А потом открыла ежедневник на чистой странице — той самой, декабрьской — и написала одно слово.
Не «дела».
Просто имя.
Мамино.
Стабильность или стагнация — как вы понимаете разницу? И когда вы это поняли?
