Она уехала в пятницу.
Я стояла у окна и смотрела, как грузчики выносят её диван — тот самый, скрипучий, из-за которого я трижды вызывала участкового. Здоровенный серый диван, который скрипел каждый раз, когда Людмила садилась смотреть свои сериалы после десяти вечера. Я знала расписание наизусть. Девять сорок пять — она заваривала чай. Десять ноль пять — диван начинал петь.
Грузчик споткнулся на ступеньках. Я почти улыбнулась.
Потом диван исчез в кузове, машина тронулась. Я ждала, что почувствую облегчение. Шесть лет. Шесть лет жалоб, записок под дверь, разговоров с участковым Игорем Семёновичем, который уже знал меня по имени-отчеству и при встрече вздыхал. Всё это должно было закончиться облегчением.
Но квартира была тихой. Непривычно тихой.
Я прошла на кухню. Поставила чайник. Села. Потолок молчал.
Раньше я всегда знала: там наверху кто-то есть. Ходит. Двигает стулья. Живёт, чёрт её подери, громко и без всякого уважения к тем, кто живёт под ней. И у меня всегда было, что с этим делать. Зафиксировать. Записать время. Позвонить в управляющую компанию. Написать ещё одно заявление.
Теперь там никого не было.
Я сидела и слушала тишину. И не знала, что с ней делать.
Думала — буду радоваться. Оказалось — не знаю чем заняться.
Всё началось в сентябре две тысячи восемнадцатого.
Людмила Ивановна въехала в квартиру сверху через три недели после того, как я похоронила маму. Я тогда ещё не отошла — ходила по своим комнатам как сомнамбула, ложилась в два ночи, вставала в шесть. Дом был тихим, я к этому привыкла.
В первую же ночь сверху что-то упало. Потом ещё раз. Потом заскрипел пол — методично, из кухни в спальню, из спальни обратно.
Я лежала и считала шаги.
Утром поднялась на пятый этаж и позвонила в дверь. Открыла женщина лет пятидесяти пяти — крупная, в цветастом халате, с чашкой чая в руке. Смотрела на меня без тревоги, без извинений, просто смотрела.
— Вы сегодня ночью ходили, — сказала я. — Очень громко.
— Так я у себя дома хожу, — ответила она спокойно. — Куда мне ещё ходить.
Закрыла дверь.
Я спустилась к себе. Руки чуть дрожали — не от злости ещё, от растерянности. Я не умела вот так. Мама всегда учила: разговаривай, объясняй, договаривайся. Но Людмила Ивановна, судя по всему, была не из тех, с кем можно договориться.
Через неделю я написала первую жалобу в управляющую компанию.
Шесть лет — это много заявлений.
Я вела тетрадь. Коричневая клеёнчатая обложка, страницы в клетку. Дата, время, характер шума. «23:14 — скрип дивана, приблизительно 40 минут». «07:02 — звук передвигаемой мебели». «22:50 — музыка, предположительно телевизор, через потолок слышна речь».
Участковый Игорь Семёнович однажды попросил посмотреть тетрадь. Пролистал. Вернул молча.
Людмила Ивановна жила так, будто снизу никого нет. Ни разу не извинилась. Ни разу не сбавила громкость. Когда я поднималась и звонила в дверь — открывала, выслушивала, смотрела без выражения и говорила:
— Я у себя дома.
Всегда одно и то же.
— Людмила Ивановна, сейчас половина одиннадцатого.
— Я знаю который час.
— Вы снова двигаете мебель.
— Переставляю цветы.
— В половине одиннадцатого вечера?
— Когда хочу, тогда и переставляю.
Я возвращалась к себе. Записывала в тетрадь. Это стало ритуалом. Почти успокаивало — сам процесс: дата, время, характер нарушения. Будто я собираю доказательства для суда, который когда-нибудь состоится.
Суд не состоялся. Зато появился чат жильцов нашего подъезда, куда я исправно скидывала фотографии заявлений. Соседи читали, ставили лайки, иногда писали «держитесь». Никто не жаловался вместе со мной — у всех были свои дела.
Я думала: это борьба за справедливость. Человек не должен мешать другим. Это элементарно.
Борщ я в те годы варила редко. Некогда было — то управляющая компания, то жилищная инспекция, то снова участковый. Приходила домой, открывала тетрадь, смотрела в потолок.
Как-то соседка снизу, Вера из второго, встретила меня в подъезде.
— Наташ, ты похудела.
— Некогда есть нормально, — ответила я.
— Из-за этой, сверху?
Я пожала плечами. Не из-за неё. Просто дел много.
Вера посмотрела на меня как-то странно и ничего больше не сказала.
Я думала — она не понимает. Есть принципы. Есть правила совместного проживания. Нельзя просто терпеть, когда тебя не уважают.
Каждый раз, когда сверху начинался скрип, что-то во мне собиралось в кулак. Я вставала, шла к тетради, записывала. Это было почти как работа. Моя работа. Я вышла на пенсию три года назад и, честно говоря, не очень понимала, что делать с таким количеством времени. Работа в библиотеке кончилась — двадцать два года, последний день, цветы, речи. А потом тишина другого рода: никаких задач, никаких обязанностей, никакого расписания.
Людмила Ивановна дала мне расписание.
Я тогда об этом не думала.
В пятницу, когда приехала машина, я вышла в подъезд.
Не специально. Просто мусор надо было вынести.
Грузчики тащили коробки. Людмила Ивановна стояла у лифта в пальто, с сумкой через плечо. Рядом — соседка с первого этажа, Антонина, которую я почти не знала, только здоровалась.
Они разговаривали. Я остановилась у своей двери, делала вид, что копаюсь в ключах.
— Ну и правильно, что к детям, — говорила Антонина. — Одной тяжело.
— Да мне не тяжело, — ответила Людмила Ивановна. — Просто внука нянчить надо, Лера одна не справляется.
— А здесь ничего не жалко?
Пауза.
Я не дышала. Пакет с мусором висел в руке.
— Здесь хорошо было, — сказала Людмила Ивановна. — Соседи нормальные. — Голос у неё стал тише, задумчивее. — Наташа вот с четвёртого… Она хорошая женщина. Просто одинокая. Ей надо было за кого-то воевать. Ну вот и воевала. Со мной.
Антонина что-то ответила, но я уже не слышала.
Пакет с мусором я так и не донесла. Поставила у стены, вернулась к себе. Закрыла дверь.
Встала посреди коридора.
Пахло борщом — я с утра поставила варить, первый раз за долгое время. На плите что-то тихо булькало. Из приоткрытого окна тянуло октябрём, мокрыми листьями, выхлопами с улицы.
Одинокая.
Я знала это слово. Я применяла его к другим людям — к тем, кто сидит на скамейке во дворе и смотрит в никуда. Не к себе.
Я думала — у меня есть цель. Я думала — я борюсь за справедливость. А оказалось, я просто очень долго искала, куда девать вечера.
Двадцать два года в библиотеке — там всегда были задачи. Читальный зал, каталог, должники, новые поступления. Потом мама болела три года — там тоже были задачи: врачи, лекарства, процедуры. Потом мама умерла. И через три недели въехала Людмила Ивановна со своим скрипучим диваном.
Я стояла посреди своего коридора и понимала: она была права. Не в том смысле, что имела право мешать. А в том, что я выбрала её. Из всех возможных способов прожить эти шесть лет — выбрала войну с соседкой.
Потому что это было понятно.
Потому что это давало смысл.
Потому что с этим можно было что-то делать.
Борщ на плите начал пригорать. Я пошла выключать.
Тетрадь лежит на полке. Коричневая, клеёнчатая.
Я иногда беру её в руки. Перелистываю. «23:14 — скрип дивана». «07:02 — передвижение мебели». Три года подряд, почти каждый день. Мелкий аккуратный почерк. Библиотекарский.
Наверху сейчас никто не живёт. Хозяйка не торопится сдавать. Тишина полная.
Я записалась на скандинавскую ходьбу — в парке, по средам и пятницам. Там женщины примерно моего возраста, разговаривают про детей, про здоровье. Я слушаю, иногда отвечаю. Как-то Нина из нашей группы сказала: «Наташа, ты такая серьёзная. Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?»
Я не знала, что ответить.
Борщ варю теперь часто. Некому нести жалобы — вот и варю. Это тоже занятие. Тоже расписание: пятница — борщ, воскресенье — котлеты. Сама смеюсь над собой — немного.
Людмила Ивановна была невыносимой соседкой. Это правда. Скрипела, гремела, не считалась. И при этом — разглядела меня точнее, чем я сама себя видела. Это обидно. И немного смешно. И очень грустно.
Правильно ли я прожила эти шесть лет?
Не знаю.
По-другому не умела.
А вы как думаете — Наталья сама нагнетала или соседка действительно виновата? Или обе правы — каждая по-своему?
