Экран телефона мигнул и погас, оставив на стекле липкий след от моего пальца. Пляжный зонт отбрасывал короткую тень на пластиковый столик.
— Вам лед добавить? — бармен кивнул на мой пустой стакан.
Я качнула головой. Положила телефон экраном вниз на горячий песок. Под пластиковым чехлом пульсировала беззвучная вибрация. Сорок семь пропущенных вызовов от Павла. Двенадцать лет брака. Три сорванные поездки на море, потому что сначала мы меняли ему машину, потом помогали его сестре с ипотекой, а потом просто «не время, Маша, кризис».
В кошельке, спрятанном на дне плетеной сумки, лежала пластиковая карточка, с которой я вчера утром списала двести тысяч рублей. Те самые деньги, что мы откладывали на остекление балкона в нашей двенадцатиэтажке и замену труб. Я просто зашла в турагентство по пути с работы, бросила паспорт на стол и сказала, что мне нужен ближайший рейс туда, где нет сковородок и школьных чатов.
Вибрация прекратилась. Я нащупала в сумке солнцезащитные очки. Дужка сухо щелкнула. Надев их, я посмотрела на линию горизонта. Море было неестественно синим, как на рекламных буклетах, которые я годами перебирала в ящике рабочего стола.
Рядом, поднимая фонтанчики песка, пробежал парень в желтой футболке персонала отеля. Он дунул в свисток, созывая отдыхающих на волейбол.
Я провела ладонью по влажному от конденсата стакану. Вода стекла по запястью. Вечером мне предстояло вернуться в номер и все-таки включить звук на телефоне.
В номере пахло хлоркой и свежим постельным бельем. Кондиционер гудел, гоняя прохладный воздух над огромной двуспальной кроватью. Я сидела на краю матраса, сжимая в руках трубку. Связь по Wi-Fi постоянно прерывалась, голос Павла доносился с металлическим лязгом.
— Маша, я не понимаю, ты в своем уме? — муж не кричал. Он говорил медленно, с той тяжелой рассудительностью, которую обычно приберегал для разговоров с мастерами на СТО. — У Никиты температура тридцать семь и два. Я пришел с работы, а дома даже супа нет. Ты оставила пустой холодильник. Я не говорю про деньги, хрен с ними, с деньгами на балкон. Но ты мать. Как ты могла просто собрать вещи и улететь, никому ничего не сказав?
Я смотрела на свои босые ноги. На правой ступне пластырь прикрывал мозоль от новых босоножек.
— В морозилке пельмени, — сказала я. — И я оставила деньги на столе. Пять тысяч. На доставку.
— При чем тут доставка? — Павел тяжело вздохнул в трубку. — Ребенку нужен нормальный горячий борщ. Ему нужен уход. Я работаю до восьми, Маша. Кто будет с ним сидеть? Моя мать приехать не может, у нее давление.
Он был прав. В его картине мира он был абсолютно прав. Нормальная женщина так не поступает. Нормальная женщина, получая свои восемьдесят тысяч в месяц в бухгалтерии, после работы заходит в «Пятёрочку», тащит два пакета домой, проверяет уроки, варит бульон на кости и планирует семейный бюджет так, чтобы хватило на зимнюю резину. Я сама выстроила эту клетку. Годами я уверяла всех и себя, что мне не сложно. Я боялась, что свекровь подожмет губы и скажет: «Паше с тобой тяжело». Боялась статуса плохой хозяйки. Не хотела признавать, что моя молодость утекает в канализацию вместе с мыльной водой после мытья посуды.
— Дай Никите парацетамол, — произнесла я, чувствуя, как деревенеет челюсть.
— Ты эгоистка, Маша. Просто сумасшедшая эгоистка.
Связь оборвалась. Я положила телефон на тумбочку.
Тишина.
Впервые за много лет в комнате никто не просил меня найти чистые носки, никто не спрашивал, куда делась зарядка, и не жаловался на головную боль. Я легла спиной на покрывало, раскинула руки и смотрела в белый оштукатуренный потолок.
На третий день я перестала вздрагивать от каждого уведомления.
Я сидела у кромки воды. Аниматор в желтой футболке — тот самый, со свистком — опустился на корточки рядом с моим шезлонгом. Вблизи он оказался моложе, чем издали. Лет двадцать шесть, не больше. Темные волосы выгорели на солнце, на ключице виднелась татуировка в виде компаса.
— Вы уже три дня только читаете и смотрите на воду, — сказал он. У него был чистый русский язык, без акцента. — Денис.
— Мария, — я чуть сдвинула очки на нос.
— Пойдемте играть в дартс, Мария. Или на аквааэробику. У вас такое лицо, будто вы решаете уравнение с тремя неизвестными.
Я усмехнулась.
— Я решаю, стоит ли мне идти на обед сейчас или через полчаса.
— Идите сейчас. Сегодня дают отличную рыбу на гриле. Я вам место займу.
Он поднялся, отряхнул песок с коленей и улыбнулся. Просто улыбнулся — без сального подтекста, без оценки. Как живому человеку.
Весь день я ловила себя на мысли, что ищу глазами его желтую футболку. Это было глупо. Мне тридцать девять. У меня ипотека, муж, который не умеет включать стиральную машину, и сын, который скоро перерастет меня на голову.
После обеда я зашла в лобби, чтобы проверить почту. Wi-Fi поймал сигнал, и телефон выплюнул порцию сообщений в мессенджере. Несколько от коллег. И два от Павла.
Я открыла чат с мужем.
Пусть перебесится. Деньги на карте кончатся — прибежит как миленькая. Никуда она не денется от ипотеки и ребенка. А я еще подумаю, пускать ли.
И следом, через минуту:
Маша, это не тебе. Это я маме писал. Но суть ты поняла. Возвращайся, пока дров не наломала. Никита спрашивает, где ты.
Я смотрела на экран. Буквы плыли. «Прибежит как миленькая». «Никуда не денется».
Я нажала кнопку блокировки. Экран погас.
Я встала с дивана. Прошла мимо стойки регистрации, мимо стеклянных дверей, на залитую солнцем дорожку. Я подошла к клумбе с красными цветами, остановилась и почему-то начала поправлять листья. Осторожно, двумя пальцами, разворачивала завернувшиеся края. В груди было так пусто, что казалось, если по мне постучать — раздастся гулкий звук, как от пустой кастрюли.
Может, он прав? Может, я действительно просто взбесившаяся баба, которая с жиру бесится? У нас ведь нормальная семья. Он не пьет, работает. Да, ремонт делаем пятый год. Да, цветы дарил последний раз на выписку из роддома. Но ведь все так живут. Валентина Петровна, свекровь, вообще одна троих подняла. А я сбежала, потратила общие деньги…
Лист красного цветка хрустнул в моих пальцах и оторвался. Зеленый сок испачкал подушечку большого пальца. Я растерла его. Пятно стало бурым.
Вечером на пляже была вечеринка. Песок остыл, став плотным и влажным. Возле бара горели бумажные фонарики, натянутые на проводах между пальмами.
Я стояла у деревянной стойки, когда Денис подошел сзади. Он сменил рабочую футболку на белую рубашку, рукава были закатаны до локтей.
— Выпьешь со мной? — спросил он, опираясь локтем о стойку.
Я кивнула.
Мы пошли вдоль берега, прочь от музыки и света фонариков. Темнота сгущалась, море шумело ровно и тяжело, накатывая на гальку.
Мы остановились у перевернутых деревянных лодок. Денис повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались совсем черными. Он сделал шаг вперед. Я не отстранилась.
Его рука коснулась моей талии. Горячая, тяжелая ладонь.
Я закрыла глаза.
Пахло кокосовым маслом от его кожи и резким, йодистым запахом гниющих водорослей на берегу.
Где-то далеко, за спиной, ритмично ухали басы из колонок пляжного бара. Этот звук отдавался легкой вибрацией в подошвах моих босоножек.
Мои пальцы вцепились в пластиковый стаканчик с недопитым мохито. Конденсат стекал по стенкам, холодная вода капала мне на запястье, затекая под ремешок часов.
Я смотрела прямо перед собой, за его плечо. На воде покачивались светящиеся буйки ограждения. Один, два, три, четыре… Пятый мигал.
Его губы коснулись моей шеи. Ворсинки на воротнике рубашки царапнули мне подбородок. На языке остался привкус соли от морского ветра.
Я подумала о том, что забыла выкинуть мусор перед отъездом. Пакет остался под раковиной. Наверное, там уже завелись мошки.
Я отстранилась.
Мягко, но уперлась ладонями в его грудь.
— Прости, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, будто я долго молчала. — Не надо.
Денис отступил. На его лице не было ни злости, ни обиды. Только легкое удивление.
— Как скажешь, Маша.
Он не стал уговаривать. Не стал называть меня ломающейся дурой. Он просто принял мое «нет».
И в эту секунду меня накрыло. Я поняла, что дело было не в Денисе. И не в курортном романе, которого я якобы искала. Я хотела, чтобы на меня посмотрели не как на функцию. Не как на банкомат, кухарку, уборщицу или мать наследника. Я хотела почувствовать себя живой.
Но использовать для этого чужого мальчика было так же подло, как использовать меня для бесплатного обслуживания чужой жизни.
— Я пойду спать, — я развернулась и пошла к отелю, не дожидаясь ответа.
Песок забивался в обувь.
Утром я собирала чемодан. Аккуратно складывала футболки, сворачивала купальник, который так и не успел до конца высохнуть.
Через три часа за мной приехал трансфер. Всю дорогу до аэропорта я смотрела в окно на мелькающие оливковые рощи. Телефон в сумке молчал — Павел больше не писал. Видимо, ждал, когда я приползу с извинениями и начну отрабатывать свою вину генеральной уборкой и пирогами.
Стало легче. И страшнее — одновременно.
Я вернусь в ту же квартиру. Там будут те же обои, тот же кот, те же счета за коммуналку. Мне придется смотреть в глаза сыну. Придется выдержать скандал, раздел имущества и крики свекрови о том, что я разрушила семью ради своей прихоти.
Я сидела в зале ожидания перед выходом на посадку. Вытащила из сумки паспорт и посадочный талон. Между страниц паспорта застряла желтая бумажная салфетка из пляжного бара. Я провела по ней пальцем, стряхнув на пол несколько прилипших песчинок. Сложила салфетку вдвое и убрала обратно в сумку.
Двенадцать лет — это слишком долго для того, чтобы наконец научиться дышать ровно.
