Я положил её разблокированный планшет на кухонный стол экраном вверх.
Марина просила настроить ей синхронизацию фотографий с телефоном, потому что память забилась. Я подключил устройство к домашней сети, нажал пару кнопок в настройках и собирался уже заблокировать экран. В этот момент сверху упала шторка уведомления из Телеграма. Архива.
«Спишь? А я всё вспоминаю наш вторник. Завтра сможешь?»
Я три года жил с Мариной под одной крышей. Три года называл её сына Артёма почти своим, покупал ему форму, делал с ним уроки и планировал расширять свою двушку-хрущёвку до нормальной трёшки в новостройке.
Палец сам потянулся к экрану. Я смахнул шторку вниз, открывая скрытый чат. Имя контакта было записано как «Маникюр Алина Новая». Только на аватарке почему-то стоял чёрный внедорожник, а в истории сообщений за последние полгода не было ни слова про ногти. Были фотографии. Были аудиосообщения.
Я нажал на последнее голосовое.
«Он сегодня на объекте до ночи, — раздался из динамика тихий, воркующий голос Марины. — Тёмку я на тренировку отправила, так что у нас есть часа три. Приезжай, я скучаю».
Дата — прошлый четверг. Тот самый четверг, когда я мотался под проливным дождём по строительным рынкам, закупая материалы для нашего будущего ремонта, а потом стоял в пробке на МКАДе. Я тогда приехал уставший, промокший. Марина встретила меня горячим ужином, гладила по голове и говорила, как сильно переживала, что я так много работаю.
Я медленно пролистал чат вверх. Вторники. Четверги. Дни, когда у двенадцатилетнего Артёма были долгие тренировки по хоккею, а я брал дополнительные смены.
Я закрыл вкладку Телеграма. Аккуратно стёр отпечатки пальцев с экрана краем футболки, положил планшет ровно на то же место, где он лежал минуту назад, и пошёл варить себе кофе. Вода в турке закипала долго.
Утром на кухне пахло жареным луком и свежим хлебом. Стоял май, солнце било в незашторенное окно, выхватывая пылинки в воздухе. Марина стояла у плиты в моём старом сером худи, которое было ей велико и забавно спадало с одного плеча. Она переворачивала лопаткой румяные котлеты на сковороде.
— Серёж, ты бледный какой-то со вчерашнего вечера, — сказала она, оборачиваясь. В её глазах была абсолютно искренняя тревога. — Устал? Давай я сегодня сама за Тёмой в школу съезжу, а ты поспи после обеда. Я тебе бульон сварю, хочешь?
Она подошла ближе, поправила воротник моей рубашки. От неё пахло привычным ванильным гелем для душа. Тем самым, который я покупал ей в «Магните» на прошлой неделе.
— Всё нормально, — ровно ответил я, отодвигая стул.
За эту ночь я подсчитал всё. Четырнадцать раз. Именно столько встреч с «Алиной Новой» я насчитал в истории переписки за последние семь месяцев. Четырнадцать раз она принимала его здесь, в моей квартире, на диване, который я сам собирал прошлым летом, пока её сын гонял шайбу клюшкой, купленной на мою премию.
Я сел за стол. В голове крутились цифры. Больше миллиона рублей. Я вложил в них двоих больше миллиона за эти годы. Около восьмидесяти тысяч ушло только на хоккейную экипировку для Артёма прошлой зимой. Ещё триста я перевёл Марининой маме на ремонт крыши на даче под Тулой. Я оплачивал продукты, коммуналку, её курсы повышения квалификации, отпуска. Я тянул эту семью, потому что искренне верил, что создаю фундамент.
В глубине души я всегда знал одну постыдную правду. Мне было сорок два. Я боялся остаться один в этой тесной хрущёвке, боялся превратиться в угрюмого мужика с пивным животом, который вечерами смотрит телевизор в пустой комнате. Когда Марина переехала ко мне с чемоданом и тихим, испуганным сыном, я почувствовал себя нужным. Я покупал их комфорт, их присутствие в моей жизни, надеясь, что благодарность со временем превратится в настоящую преданность. Мне не хотелось признавать, что я просто удобный банкомат с функцией мелкого ремонта по дому. Мужики на работе давно шутили, что я «взял женщину с прицепом и посадил на шею», а я злился и доказывал, что у нас настоящая семья.
— Кстати, — Марина положила мне на тарелку две горячие котлеты и полила их сметаной. — У Тёмы в конце мая сборы начинаются. Тренер писал в чат. Там нужно сдать сорок пять тысяч до пятницы. У тебя получится перевести? Зарплата же вроде на днях пришла.
Она смотрела на меня спокойно, с лёгкой улыбкой. На её шее блестела золотая цепочка, которую я подарил ей на Восьмое марта.
— Получится, — сказал я, беря вилку.
Она поцеловала меня в макушку и пошла будить сына. Я ел котлеты. Они были вкусные.
Вечером Артём ушёл на тренировку. В квартире стало тихо, только на кухне мерно гудел старый холодильник. Марина сидела за столом и красила ногти, разложив на бумажной салфетке пилочки и флаконы.
Я вошёл на кухню, держа в руках её планшет. Положил его на стол прямо поверх салфетки с инструментами.
— Я не доделал синхронизацию, — сказал я.
Марина подняла глаза. Кисточка с красным лаком замерла в воздухе.
— Ну, доделай потом, я сейчас занята, — она попыталась отодвинуть планшет локтем.
Я нажал кнопку разблокировки. Экран загорелся. Там всё ещё был открыт скрытый чат с фотографиями.
— Алина просила передать, что сегодня приехать не сможет. У неё объект, — я произнёс это спокойно, глядя ей прямо в глаза.
Кисточка дрогнула, оставив кривую красную полосу на коже её пальца. Марина резко втянула воздух. На секунду её лицо стало серым, губы сжались в тонкую линию. Она бросила кисточку обратно во флакон.
— Ты рылся в моих вещах? — её голос сразу стал высоким, звенящим. Защита через нападение.
— Я настраивал то, что ты сама просила, — я стоял напротив неё, засунув руки в карманы джинсов, чтобы она не видела, как у меня дрожат пальцы. — Кто это, Марина? Четырнадцать раз за полгода. В моей квартире.
Она вскочила. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о батарею.
— Это просто переписка! — выкрикнула она, судорожно стирая красный лак с пальца. — Флирт, понимаешь? Мне было скучно! Ты же вечно на работе, вечно со своими сметами, стройматериалами, цифрами! С тобой поговорить не о чем!
— Флирт, — повторил я. Я потянулся к планшету и включил голосовое сообщение. На всю кухню снова разнеслось её воркующее: «…Приезжай, я скучаю».
Марина дёрнулась, словно её ударили. Она схватила планшет и судорожно нажала на кнопку блокировки. Экран погас.
— А что ты хотел, Серёжа?! — она перешла на крик. Лицо пошло красными пятнами. — Что ты хотел?! Ты думаешь, если ты продукты в «Пятёрочке» покупаешь и коммуналку платишь, то всё? Я должна тебе ноги мыть и воду пить?!
Она тяжело дышала, опираясь руками о стол.
— Я тебе даже не жена! — бросила она мне в лицо. — Мы три года живём, а я тут на птичьих правах! Ты меня в ЗАГС позвал? Ты меня прописал? Нет! Я для тебя просто удобная женщина, которая стирает твои носки и готовит борщ. А мне эмоции нужны! Я живая! Он… Вадим хотя бы спрашивал, как я себя чувствую, а не сколько стоят новые коньки для Тёмы!
Внутри меня что-то надломилось. На секунду, на одну короткую секунду, мелькнула мысль: а ведь она в чём-то права. Может, я действительно был слишком холодным? Может, я сам виноват? Я ведь приходил с работы, ел, молча смотрел новости и ложился спать. Я не водил её в рестораны, не устраивал сюрпризов. Я просто приносил деньги и считал, что этого достаточно.
Я отвернулся от неё. Подошёл к раковине. Там лежала одна грязная чайная ложка. Я включил воду, взял губку, капнул моющего средства и начал методично натирать эту ложку.
— Вадим хотя бы видит во мне женщину, — донеслось из-за спины. — А ты просто покупаешь себе уют. Тебе не я нужна была, тебе нужна была домработница с ребёнком, чтобы перед мужиками нормальным казаться.
Я выключил воду. Смыл пену с ложки. Вытер руки полотенцем. Сомнения исчезли так же быстро, как и появились.
— Собирай вещи, — сказал я, не оборачиваясь.
— Что?
— Собирай вещи, Марина. Свои и Артёма.
Она кричала долго. Плакала, размазывая тушь по щекам. Бросала в меня какие-то мелкие предметы со стола.
А я просто стоял и смотрел.
Кухня вдруг показалась мне невероятно тесной. Пахло жареным луком, чесноком от вчерашних котлет и её приторными ванильными духами. Эта смесь запахов внезапно стала удушливой, физически тошнотворной, оседающей на корне языка горьким мыльным привкусом.
За окном, на проспекте, протяжно и надрывно засигналил мусоровоз. Где-то в ванной ритмично, раз в три секунды, капала вода из плохо закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Этот звук ввинчивался в виски, заглушая слова, которые она продолжала выкрикивать.
Я смотрел вниз. На старом линолеуме, прямо возле ножки стола, была глубокая царапина в форме идеальной запятой. Я никогда раньше её не замечал. Интересно, откуда она взялась? Наверное, когда мы двигали холодильник в прошлом году. Надо будет купить специальную мастику и затереть.
Мои ладони плотно лежали на гладкой, чуть липкой поверхности клеёнки. Я чувствовал кончиками пальцев каждый выбитый узором цветочек. Мышцы челюсти свело так сильно, что заныли зубы.
— Ты не посмеешь! — прорвался сквозь гул в ушах её голос. — Куда я сейчас пойду на ночь глядя?!
— К Вадиму, — спокойно ответил я.
— Он женат! — выпалила Марина и тут же осеклась, прикрыв рот рукой.
— У тебя два часа, — я достал из кармана телефон, чтобы посмотреть время. Восемь вечера. — В десять я выставлю чемоданы на лестницу. Сама, не сама — мне плевать.
— Серёжа, пожалуйста! — она бросилась ко мне, схватила за рукав. — Тёма сейчас придёт! У него завтра контрольная по математике! Дай нам хотя бы до выходных дожить, я найду квартиру! Не выгоняй ребёнка в ночь, он-то в чём виноват?!
— В десять ноль-ноль, — я отцепил её пальцы от своей рубашки. — Квартиру ты могла искать в те дни, когда приводила сюда чужого мужика.
Я вышел из кухни в коридор.
В девять тридцать вернулся Артём. Он ввалился в прихожую, тяжело дыша, волоча за собой огромный хоккейный баул. Увидел выставленные в коридоре три чемодана и мать, которая судорожно запихивала куртки в большие мусорные пакеты.
— Дядь Серёж, а мы куда-то едем? — мальчишка поднял на меня непонимающие глаза. У него были раскрасневшиеся щёки и мокрые от пота волосы.
Я молчал. Я не знал, что ему сказать. Марина резко выхватила из его рук клюшку.
— Мы уезжаем к бабушке, Тёма. Дядя Серёжа решил, что мы ему больше не нужны, — процедила она сквозь зубы.
Мальчик растерянно посмотрел на меня. В его взгляде не было обиды, только детский испуг от того, что привычный мир внезапно рухнул. 40% моих знакомых потом скажут, что я поступил как скотина. Что нельзя было вышвыривать пацана на улицу в десятом часу вечера, нужно было дать им время до утра. Возможно, они правы.
Они спускались по лестнице долго. В нашей пятиэтажке не было лифта. Я слышал, как пластиковые колёса чемоданов гулко бьют по бетонным ступеням. Бам. Бам. Бам. Марина тащила пакеты, Артём волок свой неподъёмный баул. Я не вышел помочь. Я стоял у закрытой двери и слушал, пока звуки не стихли на первом этаже. Затем щёлкнул замком на два оборота.
В квартире повисла глухая, звенящая пустота. Больше никто не хлопал дверцей холодильника, никто не включал телевизор на фоне. Я прошёл на кухню, открыл окно настежь, впуская холодный майский воздух, чтобы выветрить запах ванили.
На полке в прихожей до сих пор лежит забытый Артёмом синий кистевой эспандер. Я не убираю его в шкаф. Просто прохожу мимо дважды в день и смотрю на него.
