— Встреть сестру в аэропорту, краля твоя до клиники и на метро доберется, — голос Галины Николаевны из динамика телефона прозвучал так громко, что собака соседей за стеной перестала лаять.
Игорь стоял в коридоре, прижимая плечом трубку к уху, и пытался зашнуровать кроссовок. Я держала в руках пластиковую папку с медицинскими выписками. Край жесткого пластика больно впивался в ладонь. В папке лежали результаты анализов, договоры с клиникой репродукции и чеки. Много чеков. Ровно четыреста пятьдесят тысяч рублей, скопленных нами за последние полтора года отказов от отпусков и нормальных выходных. Это была цена нашей последней попытки.
Пять лет я глотала гормоны, колола живот уколами по часам, заводила будильники на раннее утро, чтобы измерить базальную температуру. Пять лет мы шли к этому дню — дню пункции, когда всё должно было решиться. Сегодня мне предстоял наркоз. Врач строго-настрого запретил ехать домой одной, требовалось сопровождение. Игорь взял отгул на работе еще две недели назад. Мы всё спланировали.
Игорь быстро нажал отбой на экране телефона и выпрямился. Шнурок так и остался болтаться. Он посмотрел на меня. В его взгляде не было ни вины, ни смущения. Только раздражение человека, чьи планы нарушили обстоятельства непреодолимой силы. Я переложила папку из правой руки в левую. Пластик скользил по влажной коже. Тогда я ещё не понимала, что эта брошенная свекровью фраза сэкономит мне остаток жизни.
— Даш, ну ты же всё слышала, — Игорь тяжело выдохнул и потянулся за курткой. — У Аленки рейс из Анталии задержали на восемь часов. Она там с двумя огромными чемоданами, уставшая, в слезах. У нее же развод, Илья ей нервы вымотал окончательно. Она звонит, ревет белугой.
Он говорил это нормальным, человеческим тоном. Тон заботливого старшего брата, который переживает за младшую сестру. В его картине мира всё было логично и правильно. Алена — родная кровь, она в беде, ей нужна помощь прямо сейчас. А я стою в теплом коридоре нашей ипотечной двушки, мне ничто не угрожает, и до клиники на Соколе действительно можно доехать по прямой ветке метро за сорок минут.
— Мне будут делать внутривенный наркоз, — сказала я, глядя на его расстегнутую куртку. — Это четвертый протокол, Игорь. В прошлый раз после наркоза я упала в обморок прямо в коридоре клиники.
— Ну ты же не одна там будешь, врачи рядом, — он отмахнулся, проверяя карманы. — Полежишь в палате лишний час, отдохнешь. Потом вызовешь такси класса комфорт, я переведу тебе деньги. Даш, ну правда. Я же не пить с мужиками иду. Сестра в истерике. Мать тоже на нервах, у нее давление скачет от Аленкиных звонков.
Он надел куртку. Я продолжала стоять у зеркала. Моя дорожная сумка с тапочками и сорочкой для клиники сиротливо жалась к пуфику.
— Мы договаривались об этом дне два месяца, — мой голос звучал глухо, словно из-под толщи воды.
— Обстоятельства изменились, — отрезал он. — Даша, хватит вести себя как эгоистка. У человека рушится семья!
— А наша семья сейчас не рушится?
— Не драматизируй. Ты просто едешь к врачу. Ничего сверхъестественного.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разворачивается тяжелая, липкая спираль. Ипотека на эту квартиру в Химках съедала шестьдесят пять тысяч каждый месяц, мы платили её пополам. Я отдавала половину своей зарплаты из рекламного агентства, экономила на всём, лишь бы скорее закрыть долг и спокойно уйти в декрет. Я так отчаянно хотела нормальную семью. Хотела ребенка от этого мужчины. Мне было тридцать четыре года, и в голове постоянно тикал противный счетчик. Я до паники боялась остаться одной, без детей, статуса, начинать всё с нуля. Боялась сочувствующих взглядов замужних подруг, боялась клейма неудачницы. Наверное, именно этот страх заставлял меня годами терпеть снисходительные шутки Галины Николаевны и вечные приоритеты Игоря, в которых я всегда была на втором, а то и на третьем месте после его мамы и сестры.
Телефон в руке Игоря коротко завибрировал. Он опустил глаза на экран, быстро набрал ответ, нахмурившись.
Через секунду мой телефон, лежащий на тумбочке рядом со связкой ключей, звякнул входящим сообщением. Я машинально опустила взгляд. На экране светилось пуш-уведомление от Игоря.
Мама права, не обращай внимания на ее закидоны. Она вечно носится со своими болячками и врачами. Выезжаю на Ленинградку, жди у терминала С.
Он отправил это мне. Перепутал чаты. Хотел написать сестре, чтобы поддержать её, заодно присоединившись к семейному осуждению моей «эгоистичности».
Тишина в коридоре стала осязаемой.
Игорь, видимо, понял, что сделал. Он медленно поднял голову.
А я смотрела на металлическую ложку для обуви. Она лежала немного криво. Я наклонилась, аккуратно взяла её двумя пальцами и положила параллельно краю резинового коврика. Ровно миллиметр в миллиметр. Идеально.
Может быть, он и правда просто устал? Может, Алене сейчас действительно нужнее его помощь? Она же осталась одна с кредитами мужа, ей некуда идти, кроме как к матери в тесную хрущевку. А я сильная, я справлюсь. Я всегда справлялась.
Я стояла над ковриком и смотрела на ровно лежащую ложку.
Резко пахло хлоркой — вчера вечером я мыла полы в коридоре, готовясь к тому, что вернусь после клиники в идеальную чистоту. Этот запах въелся в ноздри, перебивая свежий шлейф Игорева одеколона.
На кухне монотонно, с легким дребезжанием работал холодильник. Гудение прерывалось редкими щелчками реле.
Я перевела взгляд на куртку мужа. На правом рукаве, чуть выше манжеты, торчала крошечная белая нитка. Она выбилась из шва и мелко подрагивала от того, что Игорь тяжело дышал. Я смотрела на эту нитку и думала о том, что забыла купить капсулы для стирки по акции в Пятёрочке.
Пальцы, сжимавшие пластиковую папку, онемели от холода и напряжения. Я не чувствовала подушечек, словно они стали чужими. Шероховатость пластика сменилась гладким скольжением потной ладони.
— Даш, — голос Игоря надломился. Он сделал шаг ко мне. — Я не туда нажал. Я просто хотел её успокоить. Ты же знаешь Аленку, ей нужно поддакивать, иначе истерика на час.
— Я не поеду в клинику, — сказала я, продолжая смотреть на белую нитку.
— В смысле? У тебя время на десять тридцать.
— Я никуда не поеду. Протокол отменяется.
— Даша, ты с ума сошла? Мы заплатили огромные деньги! Врач ждет! — он всплеснул руками.
— Я отменяю ЭКО, — я наконец подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. — Я не хочу от тебя детей. И никогда больше не захочу.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов.
Через двадцать минут за ним закрылась дверь. Он всё-таки уехал в аэропорт. Сказал, что я перебешусь, успокоюсь, съезжу в клинику сама, а вечером мы нормально поговорим. Он был уверен, что мой страх остаться одной пересилит гордость. Как пересиливал всегда до этого.
Я осталась в пустой квартире. Подошла к тумбочке, вытащила из папки договор с клиникой и порвала его пополам. Потом открыла банковское приложение и перевела половину суммы с нашего общего накопительного счета на свою личную карту. Эти двести двадцать пять тысяч были моими по праву.
Ощущение звенящей, почти пугающей пустоты накрыло с головой. Стало легче дышать. И страшно — до дрожи в коленях. Пять лет моей жизни, моих надежд и боли отправились в мусорную корзину вместе с обрывками бумаги. Я проиграла эту битву за идеальную семью. Но в ту же секунду я перестала быть запасным вариантом в чужой жизни.
Вечером я подошла к полке в прихожей. Там лежали его запасные ключи от машины. Я аккуратно сдвинула их в сторону, освобождая место для своей связки, которую завтра заберу с собой на съемную квартиру. Счет закрыт. Иллюзии кончились. Больше я никого не жду.
