Светлана засыпает быстро. Всегда засыпала — голова на подушку, и через пять минут уже дышит ровно. Я раньше думал: это талант. Завидовал.
В ту ночь я лежал рядом и смотрел в потолок. Слушал её дыхание. За стеной спал Мишка — в своей комнате, с наушниками, как обычно. Тринадцать лет. Уже почти взрослый.
Телефон Светланы лежал экраном вниз на тумбочке. Я видел боковую кнопку — маленький оранжевый значок. Режим полёта. Включён.
Так было каждую ночь — месяцев шесть, наверное. Может, больше. Я перестал считать где-то в феврале. Спрашивал один раз — она сказала: «Заряд экономлю. Ночью всё равно никто не пишет.» Я кивнул. Больше не спрашивал.
Вот в чём штука: я не спрашивал не потому что верил. Я не спрашивал потому что не хотел слышать ответ.
Мы вместе четырнадцать лет. Мишка родился, когда мы ещё снимали однушку на Серпуховской. Я тогда вкалывал на трёх заказах одновременно, она выходила на работу через четыре месяца после родов — сама попросилась, сидеть дома не могла. Мы были одна команда. Я думал — навсегда.
Наверное, в какой-то момент перестали быть командой. Я просто не заметил когда.
Светлана повернулась на бок. Лицом к стене. Ровное дыхание. Режим полёта.
Я встал. Тихо, чтобы не разбудить. Вышел на балкон.
На балконе было холодно — конец марта, ночью ещё градусов восемь, не больше. Я вышел в футболке, не взял куртку. Стоял, держался за перила.
Внизу — двор. Фонарь у подъезда мигал. Давно мигает, я раз восемь писал в управляющую компанию. Так и не починили. Чья-то кошка шла вдоль бордюра — не торопилась, как будто было куда.
Я думал о том, как давно это началось.
Не режим полёта. Раньше. Режим полёта — это уже симптом. Началось что-то другое — медленно, почти незаметно. Она стала позже возвращаться с работы. Раз в неделю, потом чаще. «Проект горит, ты же понимаешь». Я понимал. У меня у самого бывали такие периоды.
Потом — телефон. Сначала просто стала носить его везде. В ванную. На кухню. Даже когда готовила — клала рядом с разделочной доской. Раньше такого не было. Я заметил, но не придал значения. Мало ли.
Шесть месяцев назад появился режим полёта. Каждую ночь. Без исключений.
Я тогда посчитал: за эти шесть месяцев мы разговаривали по-настоящему — не о Мишке, не о счетах, не о том кто едет в субботу за продуктами — раза три. Может, четыре. За шесть месяцев.
Четырнадцать лет. И три разговора за полгода.
Фонарь во дворе мигнул и наконец погас. Стало темнее.
Я стоял на балконе и думал честно. Может, впервые за долгое время — по-настоящему честно.
Мог ли я ошибаться? Мог. Режим полёта — ещё не доказательство. Поздние возвращения — тоже. У неё правда бывали сложные проекты. Она правда уставала. Я сам не подарок: пропадал на объектах, приходил злой, разговаривал коротко. В прошлом году был месяц, когда я вообще почти не бывал дома — командировки в Самару, потом в Новосибирск.
Может, я сам довёл до этого. Отдалился первым. Она тянулась — а я не замечал. Потом она перестала тянуться.
Но всё равно: режим полёта каждую ночь — это не привычка. Это система. Человек так не делает без причины.
Я думал ещё об одном. О том, что знал. Где-то внутри — знал. Месяца четыре точно. Видел, чувствовал, складывал одно с другим. И молчал. Потому что пока не сказано вслух — можно притвориться что нет. Мишке тринадцать. Ипотека ещё на восемь лет. Четырнадцать лет вместе. Легче было не знать.
Это я тоже виноват в том, что произошло. Позволил себе не знать — потому что так было удобнее.
На соседнем балконе кто-то закурил. Я увидел огонёк сигареты в темноте — сосед, Геннадий Николаевич, мы иногда перебрасывались парой слов. Он не смотрел в мою сторону. Просто стоял и курил.
Я подумал: может, у него тоже что-то. Может, у всех что-то. И все стоят ночью на балконах и думают об одном и том же.
Потом перестал думать о соседе и вернулся к своему.
Первое решение пришло само. Не сразу — постепенно, как когда решаешь рабочую задачу. Сначала туман, потом один край проясняется, потом другой. Позвонить Лёше Громову — он адвокат, мы вместе учились, я ему однажды помог с ремонтом, он говорил: если что — звони. Не хотелось думать слово «развод». Но надо понимать как это работает. Что с квартирой, что с Мишкой. Просто информация. Просто чтобы знать.
Второе решение — квартира. У меня есть деньги, которые я откладывал три года. Светлана знает об этих деньгах — знает что они есть, не знает сколько. Я говорил: на случай если что. Она смеялась: ты параноик. Я не спорил. Снять однушку — хватит на год вперёд, если без лишнего. Мне много не надо.
Третье решение далось труднее всего. Мишка. Тринадцать лет — это возраст когда всё откладывается и всё важно. Я не знал как и что говорить. Но знал точно: надо говорить. Не врать, не делать вид что всё нормально. Ему можно сказать правду — не все детали, но суть. Он справится. Я справлюсь.
Три часа на балконе. Три решения.
Не было злости. Была усталость — такая, когда долго нёс что-то тяжёлое и наконец поставил на землю. Стало легче. И страшнее — одновременно.
Фонарь во дворе так и не включился. Кошки уже не было видно.
Я зашёл в комнату. Светлана спала. Режим полёта горел оранжевым.
Я лёг рядом. Закрыл глаза. Впервые за несколько месяцев — уснул почти сразу.
Утром я встал в семь. Светлана ещё спала.
Поставил чайник. Достал кружку. Из коридора доносилось Мишкино сопение — воскресенье, он будет спать до одиннадцати минимум.
Запах кофе поплыл по кухне. Обычное воскресное утро. Солнце уже вставало — полосы света на линолеуме, на старом столе с царапиной от Мишкиного велосипеда. Я помню как та царапина появилась: ему было лет восемь, он затащил велосипед на кухню зачем-то. Мы со Светланой ругались на него, а потом смеялись.
Восемь лет прошло. Царапина осталась.
Я сидел с кружкой и смотрел на неё.
Светлана вышла на кухню в начале девятого. В халате, волосы не причёсаны. В руке — телефон. Она зашла, не посмотрела на меня — сразу к телефону. Включила. Я видел как экран ожил, как посыпались уведомления одно за другим. Она быстро перевернула телефон экраном вниз.
— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе, — ответила она. Голос ещё сонный. Подошла к чайнику. — Ты давно встал?
— В семь. — Я сделал глоток. — Много сообщений за ночь?
Она чуть замедлилась. Едва заметно. Потом продолжила наливать воду.
— Рабочие. Проект.
— В воскресенье?
Тишина. Чайник шумел. Из коридора — Мишкино дыхание во сне.
— Коллеги из другого часового пояса. Я же говорила.
Говорила. Я не помнил чтобы говорила. Может, говорила.
Она взяла кружку. Встала у окна — спиной ко мне. Смотрела во двор. Я смотрел на её спину.
Вот и всё. Можно было спросить ещё раз. Потребовать. Устроить сцену. Я знал: она всё равно не скажет. Не сейчас. Скажет что угодно — часовые пояса, рабочие чаты, я параноик.
Я не стал спрашивать.
Допил кофе. Поставил кружку в раковину.
— Мне надо съездить кое-куда, — сказал я. — Ненадолго.
Она обернулась. Посмотрела на меня — первый раз за утро. Что-то во мне, наверное, было другим. Я не знаю что именно. Может, то что я не злился. Просто смотрел на неё — спокойно, и она это почувствовала.
— Куда?
— По делу.
Я взял куртку. Ключи. Вышел в коридор. Заглянул к Мишке — спит, наушники съехали на подушку, рот приоткрыт.
Тринадцать лет. Совсем взрослый. И ещё совсем маленький.
Я тихо закрыл дверь. Вышел из квартиры.
Лёша Громов взял трубку с третьего звонка.
— Илья? Ты чего в воскресенье?
— Поговорить надо, — сказал я. — Если не занят.
Он не был занят.
Мы встретились в кафе у него рядом — я доехал за двадцать минут. Он слушал, не перебивал. Когда я закончил, помолчал немного, потом сказал всё как есть: про квартиру, про Мишку, про то как это обычно идёт. Не страшно и не весело — просто информация. Я записал на телефон несколько вещей. Поблагодарил.
Домой ехал медленно. Не торопился.
Я не знаю будет ли разговор со Светланой сегодня или через неделю. Я не знаю что она скажет и скажет ли правду. Может, я ошибаюсь во всём — и режим полёта, и поздние возвращения, и то чувство которое жило в груди последние месяцы. Может.
Но я больше не буду делать вид что не замечаю. Это я понял точно.
Мишке я скажу не сейчас. Когда будет что сказать — скажу. По-честному, без лишнего. Он справится. Мы справимся.
Я припарковался у дома. Сидел в машине минут пять. Смотрел на окна нашей квартиры — третий этаж, слева.
Потом вышел. Поднялся.
Впервые за долгое время я не боялся зайти домой.
Он поступил правильно — или надо было сначала поговорить с женой, а не с адвокатом?
