Максим аккуратно складывал рубашки в спортивную сумку. Синие к синим, белые к белым. Он всегда был педантом. Я стояла в дверях спальни с кухонным полотенцем в руках и смотрела, как десять лет моего брака упаковываются в черный полиэстер.
— Давай без драм, Ксюша, — сказал он, застегивая молнию. — Мы взрослые люди. Я встретил Алину. Ей двадцать четыре, она живая, понимаешь? А мы с тобой превратились в соседей.
Я молчала. Полотенце в руках стало влажным. Десять лет. Ровно десять лет назад мы приехали в эту трехкомнатную квартиру на окраине. Тогда это были голые бетонные стены с оборванными обоями — наследство от бабки Максима, оформленное на его мать, Галину Ивановну.
— У тебя время до воскресенья, — Максим проверил время на смарт-часах. — В понедельник мы с Алиной перевозим её вещи. Квартира мамина, я единственный сын. Сама понимаешь, права качать бессмысленно.
— А дети? — мой голос прозвучал сухо, словно чужой. — Артёму в школу во дворе ходить, Маше в садик. Куда мы пойдем?
— Снимешь что-нибудь. Я буду платить алименты, с моей зарплаты в девяносто тысяч это нормальные деньги. На однушку где-нибудь за МКАДом хватит. Не пропадешь.
Он накинул куртку, взял ключи с тумбочки и вышел, даже не скрипнув дверью.
Я осталась стоять в коридоре. В ванной капала вода. На кухне остывал борщ, который я варила два часа назад, пока он был «на совещании». Четыре месяца он врал мне в глаза. Четыре месяца прятал телефон, ставил пароли, задерживался на работе. А я верила. Или делала вид, что верю, потому что до одури боялась статуса разведенки с прицепом. Боялась признать, что годы ушли в пустоту. В глубине души я всё ещё цеплялась за того Максима, который встречал меня из роддома с бесплатными ромашками, потому что все деньги ушли на коляску.
Но тогда я ещё не знала, на что способна Галина Ивановна.
───⊰✫⊱───
На следующий день после работы я поехала к свекрови. Дом у неё был старый, двенадцатиэтажный. Лифт гудел так, словно собирался рухнуть прямо в шахту. Я поднималась на седьмой этаж и репетировала слова. Я не собиралась жаловаться на Максима. Я просто хотела попросить отсрочку — хотя бы месяц, чтобы найти квартиру, собрать справки, перевести детей в другие учреждения.
Галина Ивановна открыла дверь в домашнем халате. На кухне пахло жареными котлетами и валокордином.
— Проходи, — коротко кивнула она. — Чай будешь?
Я села за стол, застеленный клеенкой. На столе стояла хрустальная сахарница.
— Галина Ивановна, — начала я, глядя на крупинки сахара. — Максим уходит. Он сказал, чтобы в воскресенье мы освободили квартиру.
Она не уронила чашку. Не охнула. Только медленно вытерла руки кухонным полотенцем.
— Дайте мне месяц, — я сглотнула ком в горле. — У меня нет сбережений. Три миллиона, которые мои родители выручили за дачу, мы вложили в ремонт вашей квартиры. Полы, проводка, трубы… Я не прошу их назад. Просто дайте время. Я сниму жилье.
Галина Ивановна села напротив. Ей было шестьдесят два. Лицо с глубокими морщинами у губ оставалось каменным.
— Три миллиона твоих родителей, — медленно повторила она. — И десять лет твоей жизни. А он, значит, в понедельник новую хозяйку приведет. На готовое.
Она встала, подошла к окну и долго смотрела на улицу, где парковались машины у местной Пятёрочки.
— Иди домой, Ксения, — наконец сказала она, не оборачиваясь. — Вещи не собирай. Я сама с ним поговорю.
───⊰✫⊱───
Разговор состоялся в пятницу вечером. Я пришла с работы раньше обычного. Артём делал уроки, Маша рисовала в детской. Я стояла на кухне, чистила картошку в раковину. Входная дверь хлопнула. Я услышала голос Максима и тяжелые шаги Галины Ивановны.
Они стояли в коридоре. Я замерла с ножом в руке. Вода из-под крана текла тонкой струйкой, заглушая мое дыхание. Максим не знал, что я уже дома.
— Мам, ну что ты начинаешь? — голос Максима звучал раздраженно. — Я имею право на счастье. Я мужик, мне тридцать шесть лет. Я не хочу больше тянуть эту унылую лямку. Алина другая. Она меня вдохновляет.
— Вдохновляет она тебя, — хмыкнула свекровь. — А жить эта муза где будет?
— В моей квартире. Ну, в смысле, в твоей. Мы же всё обсуждали. Пусть Ксюша съезжает. Снимут с детьми что-то попроще. Ксюша двужильная, она вытянет. Запишись завтра в МФЦ, переоформим квартиру на меня, чтобы Алина чувствовала себя хозяйкой. А то она нервничает.
— А дети твои? Тоже по съемным углам?
— Мам, это жизнь! — он почти кричал. — Все разводятся. Я буду давать им деньги на кино по выходным. Не делай из меня монстра.
Я смотрела на грязную воду в раковине. Нож выскользнул из мокрых пальцев и со звоном упал на металл.
Может, он прав? Эта мысль ударила под дых. Может, я сама виновата? Запустила себя, пахну зажаркой и стиральным порошком. Рожала детей по ОМС в обычной больнице, экономила на маникюре, чтобы купить ему зимнюю резину. А он хотел праздника. Хотел легкости.
В коридоре повисла тишина.
— Значит, двужильная, — ровным, почти мертвым голосом произнесла Галина Ивановна. — А ты, значит, уставший.
Она зашуршала курткой.
— Завтра в десять утра жду тебя у подъезда, Ксения, — громко сказала она, обращаясь к темному проему кухни. — Паспорта детей не забудь.
Я вышла в коридор. Максим уставился на меня. Его лицо пошло красными пятнами. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но мать просто вытолкнула его за дверь.
— До воскресенья, сынок, — сказала она и провернула ключ в замке.
───⊰✫⊱───
Утро субботы выдалось серым. Мы сидели в просторном зале МФЦ. Над головой монотонно гудел кондиционер. Пахло дешевым кофе из автомата у входа и мокрыми куртками.
Талон Г-семнадцать, окно номер четыре, — произнес механический женский голос.
Мы подошли к стойке. Девушка-специалист в белой блузке монотонно щелкала мышкой.
Я смотрела на её руки. У неё был синий гель-лак. На указательном пальце покрытие слегка скололось, обнажив белую ногтевую пластину. Эта крошечная деталь почему-то захватила всё мое внимание. Внутри меня рушился мир, переписывалась история моей семьи, а я не могла оторвать взгляд от этого неровного края лака.
— Договор дарения, — сказала Галина Ивановна, выкладывая на стол плотную синюю папку. — Я передаю квартиру в равных долях моим внукам. Артёму и Марии. Мать — законный представитель.
Девушка со сколотым лаком кивнула, взяла документы. Зашумел сканер. Этот звук казался мне оглушительным. Вспышка зеленого света пробивалась из-под крышки аппарата.
Мои руки лежали на коленях. Они дрожали так крупно, что мне пришлось сцепить пальцы в замок. Ногти впились в ладони до боли.
Принтер выплюнул листы бумаги. Запахло озоном и теплой краской.
— Распишитесь здесь и здесь, — девушка протянула ручку.
Галина Ивановна взяла ручку. Синяя паста коснулась бумаги. Раз. Два. Готово.
Мы вышли на улицу. Ветер ударил в лицо, заставив меня зажмуриться. В этот момент в кармане куртки Галины Ивановны зазвонил телефон. На экране высветилось: Максим.
Она нажала кнопку ответа и включила громкую связь.
— Мам, я не понял, ты где? — голос Максима был бодрым. — Алина обои присмотрела в спальню. Надо поехать оплатить. Вы когда там освобождаете жилплощадь?
Я смотрела на асфальт под ногами. Там валялся желтый кленовый лист, вдавленный чьим-то ботинком в грязь.
— Никогда, Максим, — спокойно ответила свекровь.
— В смысле? — на том конце провода повисла пауза.
— В прямом. Квартира теперь принадлежит Артёму и Маше. Ксения остается жить с ними до их совершеннолетия. Замки я поменяла еще час назад, мастер как раз ушел. Твои вещи в трех черных пакетах стоят у консьержки.
— Ты с ума сошла?! — заорал он так, что динамик захрипел. — Это моя квартира! Я там прописан! Я вас по судам затаскаю!
— Прописан, — согласилась Галина Ивановна. — Но собственник сменился. По закону ты теряешь право пользования. Не выпишешься сам — я подам в суд на принудительное выселение. Прощай, сынок.
Она сбросила вызов.
Улица затихла.
Мимо с грохотом проехал трамвай, но я его почти не слышала. Я смотрела на женщину, которая только что своими руками сделала своего единственного сына бездомным.
───⊰✫⊱───
Прошло полгода.
Мы с детьми остались в трехкомнатной квартире. Я устроилась на вторую работу, веду бухгалтерию удаленно по вечерам, чтобы ни от кого не зависеть.
Алина бросила Максима через два месяца. Жить с «вдохновляющим мужчиной» в съёмной однушке за пятьдесят пять тысяч рублей в месяц, где за стенкой плачет чужой младенец, оказалось не так романтично. Максим пытался судиться со мной и матерью, кричал о нарушении прав, но закон был на нашей стороне. Теперь он снимает комнату где-то в районе конечной станции метро. Алименты платит с задержками, зло и неохотно.
Галина Ивановна приходит к нам каждую субботу. Мы вместе печем шарлотку. Дети висят на ней, рассказывают про школу и садик. Она улыбается им, гладит по головам.
Но когда они убегают в комнату, она садится у окна, смотрит на парковку у Пятёрочки и замолкает. В эти моменты её лицо становится пугающе старым. Я ставлю перед ней чашку чая, она кивает, но не пьет. Я знаю, о чем она думает. Она потеряла сына. Сама отрезала его, чтобы спасти нас.
Вчера вечером, моя посуду, я смотрела на свое отражение в темном стекле окна. В квартире было тихо и безопасно. Никто не прятал телефон, никто не лгал в глаза.
Правильно ли мы поступили? Не знаю. Но по-другому я не могла.
