Балкон был пустым.
Не просто убранным — именно пустым, как будто там никогда ничего и не стояло. Я смотрела на серую стену, на крючок, на котором раньше висел чехол с лыжами, и не сразу поняла, что именно не так. Три месяца в голове была только Маша. Кормление, температура, цвет стула. Я и забыла, что у меня вообще было что-то своё.
— Роман, — позвала я. — Где лыжи?
Он пришёл на кухню, налил себе чай.
— А, лыжи. Ну я убрал. Пока ты лежала — освободил под коляску. Не переживай.
Убрал. Как будто это слово всё объясняло.
— Куда убрал?
Он пожал плечами.
— Ну, выставил. Некуда было девать. Балкон маленький, коляска большая, сама же понимаешь.
Я думала, что он имеет в виду кладовку. Или гараж у родителей. Я не сразу поняла, что «выставил» — это просто выставил. К мусоропроводу. Те лыжи, которые я покупала сама, на первую приличную зарплату, в двадцать восемь лет.
Маша в тот момент спала в комнате. Тихо сопела. Три месяца и четыре дня от роду.
Я стояла у балконной двери и смотрела на пустое место, где раньше стоял чехол. Роман ушёл обратно к телевизору.
Я не сказала ничего. Тогда.
Но тогда я ещё не знала, что этот пустой крючок на стене я буду помнить долго. Очень долго.
Роман был человеком практичным. Это я знала ещё до свадьбы.
Когда мы искали квартиру, он делал таблицы в Excel — метры, этаж, инфраструктура, цена в пересчёте на год. Когда выбирали машину, он изучал расход топлива на сто километров. Когда я забеременела — он завёл отдельную папку с документами для декретных выплат и уже в марте знал, когда именно нам придёт первое пособие.
Я не возражала. Мне нравилась эта его основательность. Казалось, что рядом с таким человеком ничего случайного не произойдёт.
Лыжи я купила ещё до него. В тот год, когда первый раз поехала с подругой в Яхрому — дешёвый горнолыжный склон, автобус в шесть утра, термос с чаем. Вернулась живая, счастливая, с красными щеками. На следующий день пошла в спортивный магазин и потратила почти всю зарплату. Не пожалела ни разу.
Мы с Романом ездили туда каждую зиму. Сначала вдвоём, потом с его другом Димой и Диминой женой. Роман катался неплохо, хотя и без особого азарта. Говорил: «Ты фанатик». Улыбался при этом.
В декабре, когда у меня уже был огромный живот и я просто сидела в кафе на склоне с горячим чаем, он катался сам. Вернулся румяный, довольный. «Следующей зимой вместе», — пообещал он.
Маша родилась в январе. Я вернулась домой в феврале. В марте обнаружила, что чехла с лыжами больше нет.
Апрель прошёл тихо. Я не возвращалась к разговору про лыжи — некогда было, незачем. Маша болела, потом я болела, потом свекровь приезжала на неделю и занимала всё пространство квартиры своими советами про прикорм.
В мае пришла премия.
Роман получал её каждый год в конце апреля — за первый квартал. Я знала об этом. Он всегда говорил заранее, сколько выйдет, мы вместе решали, куда потратить. Так было всегда.
В этот раз он пришёл домой и сказал:
— Пришла премия. Сто двадцать.
— Хорошо, — ответила я.
Я как раз кормила Машу. Сидела в кресле, смотрела в окно.
— Я думал на ремонт в ванной, — продолжил он. — Там плитка отходит, давно надо.
— Угу.
— Ну и часть отложить. На лето что-нибудь.
Я кивнула. Маша засыпала у меня на руках. Я смотрела на её закрытые глаза и думала: вот сейчас она спит, сейчас у меня есть минут двадцать, надо успеть поесть.
Роман ушёл в комнату. Позвонил Диме. Я слышала их разговор через стену — они говорили про рыбалку на майские.
— Дашка? Да ей сейчас не до того. Мать же теперь, — говорил Роман. Смеялся.
Потом голос стал тише, и я уловила только обрывки.
— Ну лыжи же не срочно. Она же мать теперь. Куда ей с лыжами.
Я сидела и держала спящую Машу.
Куда ей с лыжами.
Я думала, что он имел в виду — пока маленькая, пока некогда. Я думала, что это про этот сезон, про этот год. Но в его голосе было что-то такое — спокойное, окончательное. Как будто он уже всё для себя решил.
Мать теперь. Значит — всё остальное лишнее.
Маша что-то почувствовала во сне — дёрнула губами, нахмурилась. Я покрепче прижала её к себе. За окном ехал трамвай. Дребезжал на повороте.
Я просидела так ещё долго. Не шевелилась. Думала.
На следующий день я попросила свекровь посидеть с Машей два часа.
Та удивилась — Дарья, ты куда? — но согласилась. Я взяла куртку, сумку, вышла из квартиры. Постояла в лифте. Пахло чьей-то едой с этажа — кажется, жарили рыбу. Откуда-то сверху доносился детский плач.
На улице было холодно для мая — градусов восемь, ветер. Я шла пешком до метро и думала о том, как Роман сказал: «мать теперь». Не со злостью сказал. Со спокойствием. Как факт, который он уже внёс в свою таблицу.
В метро было людно. Я стояла, держась за поручень, и чувствовала, как у меня немеет рука. Не от усилия — просто так. Ком стоял в горле. Я сглотнула.
Спортивный магазин был возле торгового центра у «Тушинской». Я не была там, наверное, года три. Внутри пахло резиной и свежей тканью. Горели белые лампы. Какой-то парень раскладывал кроссовки по полкам.
Я нашла лыжный отдел сразу.
Стояла и смотрела на стеллажи. Думала почему-то о том, как я тогда, в двадцать восемь, выбирала первую пару. Как продавец объяснял про жёсткость, про ботинки, про крепления. Я тогда ничего не понимала — просто кивала и чувствовала себя взрослым человеком, который сам тратит свои деньги на то, что хочет.
Сейчас мне было тридцать шесть. Я стояла в спортивном магазине в чужой куртке — Романовой, потому что моя была мала после беременности, я ещё не успела купить новую — и выбирала лыжи на его деньги.
Продавец подошёл. Молодой парень, лет двадцать пять.
— Помочь?
— Да, — сказала я. — Вот эти. Какой у вас размер ботинок есть?
Он объяснил. Я примерила. Встала, прошлась. Нормально.
— Беру.
Парень посмотрел на меня с лёгким удивлением — сезон уже заканчивался, май, снег только в горах. Но ничего не сказал. Пробил чек.
Я расстегнула куртку — его куртку — и надела лыжные ботинки прямо там, в зале, не снимая с ноги. Просто встала в них, прошла несколько шагов по плитке, послушала, как стучат подошвы.
Потом сняла. Положила обратно в коробку.
Стояла у кассы и смотрела на чек.
Я не сказала Роману ни слова. Просто перевела деньги с карты — той самой, к которой он меня привязал ещё в прошлом году для «общего бюджета». Оформила доставку на послезавтра.
Лыжи привезли в пятницу.
Роман открыл дверь курьеру, посмотрел на коробку, потом на меня.
— Это что?
— Лыжи.
— Какие лыжи?
— Новые, — сказала я. — Лучше старых, кстати. Fischer. Хорошая модель.
Он молчал секунду. Потом:
— Ты купила лыжи. На сто с лишним тысяч у нас в семье. Не спросив.
— Не спросив, — согласилась я.
Он смотрел на меня так, как будто ждал продолжения. Объяснений. Извинений, может быть. Я не стала объяснять. Убрала коробку в коридор, поставила у стены.
Маша проснулась и закричала из комнаты. Я пошла к ней.
Роман стоял в коридоре ещё долго. Я слышала, как он там переминается, как вздыхает. Потом прошёл на кухню. Загремел чайником.
Вечером мы поговорили — спокойно, без крика. Я сказала про телефонный разговор с Димой. Про «мать теперь». Он хмурился, говорил, что я не так поняла, что он не это имел в виду. Я слушала. Кивала.
Я думала: может, и не то имел. Может, правда. Но лыжи он выбросил молча, не спросив. И лыжи я купила молча, не спросив. Мы квиты или нет — я не знала. Наверное, не знал и он.
Коробку я поставила на балкон. На то самое место.
Следующей зимой я поехала в Яхрому. Маше было почти год, свекровь согласилась посидеть. Я встала на склоне, застегнула крепления, оттолкнулась.
Лыжи шли хорошо. Лучше старых — это правда.
Она поступила правильно или всё-таки перегнула? Или оба неправы — и разговор был нужен раньше?
