Она лежала в палате на третьем этаже. Белый потолок, тумбочка с апельсинами, которые я чистила утром. Термос ещё тёплый — борщ сварила вчера вечером, пока Серёжа смотрел телевизор.
— Аннушка, солнышко, — сказала Нина Петровна, когда я вошла. — Ты опять приехала.
Не «наконец». Не «как я рада». Именно — «опять».
Я поставила термос на тумбочку. Достала хлеб, завёрнутый в фольгу. Пластиковую ложку, потому что металлические в палате теряются.
— Суп тут дают невкусный, — добавила она. — Ты же понимаешь.
Я понимала. Я понимала уже семь месяцев.
С тех пор как Нина Петровна сломала шейку бедра, а потом — в той же больнице, не успела выписаться — случился инсульт, я приезжала через день. Маршрутка, пересадка на автобус, двадцать минут пешком, если автобус не пришёл. Работу перевела на удалённый режим. Отпуск взяла в сентябре — не поехала никуда, ездила сюда.
Муж приезжал по субботам. Привозил цветы.
Мы прожили с Ниной Петровной не в одной квартире — она всегда жила отдельно, в своём районе. Но она говорила «у нас» про наш с Серёжей дом. Говорила «дочка» — и обнимала при родственниках. Я думала, это и есть любовь. Или что-то похожее на неё.
Потом она слегла.
И любовь никуда не делась — просто приобрела форму списка. Что купить. Что привезти. Что спросить у врача. Что передать в страховую.
Выполнять список должна была я.
Но тогда, в сентябре, я ещё не понимала почему.
Первый раз я узнала про Лену случайно.
Не от Нины Петровны. От соседки по палате — пожилой женщины с больными ногами, которая лежала у окна и которую навещал муж каждый день, садился рядом, держал за руку.
— Вы из Москвы приехали? — спросила она меня как-то в коридоре.
— Нет, мы здесь. Из Текстильщиков.
— А, — кивнула она. — А дочка-то её где? Она говорит — дочка в Питере.
Я не сразу ответила.
— Дочка далеко, — сказала я наконец.
— Ну да, — вздохнула соседка. — Оно и понятно. Далеко — не наездишься.
Лена была на два года старше Серёжи. Работала в Питере, там же муж, там же двое детей — внуки Нины Петровны, которых я видела на фотографиях в телефоне. Лена звонила матери по видеосвязи. Иногда присылала деньги. Нина Петровна говорила о ней тепло, с гордостью — «Ленка такая молодец, всего добилась сама».
Про меня она говорила иначе. Не плохо — просто иначе. «Аннушка привезла», «Аннушка узнала у врача», «Аннушка договорилась с медсестрой насчёт укола».
Аннушка. Не дочка. Аннушка.
Я возвращалась домой на том же автобусе. На остановке было слякотно, под ногами хлюпало. Стояла и думала: ну и что. Люди разные бывают. Не все умеют одинаково любить всех.
Дома сварила ужин. Серёжа поел, похвалил картошку.
Ночью не спала.
В октябре Нине Петровне стало лучше. Врач сказал — динамика хорошая, готовимся к выписке. Нужно решить, куда.
Серёжа позвонил Лене в тот же вечер. Я была на кухне — он говорил в спальне, дверь была прикрыта. Не плотно.
— Ну мам же надо куда-то, — говорил он. — Нет, одна она не может. Нога ещё не окрепла. И давление.
Я резала лук. Медленно.
— Ты же понимаешь, у тебя дети, работа. Да и далеко. Ну мы тут разберёмся.
Пауза.
— Аня справится. Она же всё равно на удалёнке.
Я положила нож на доску. Просто положила.
Он не сказал: «Мы решим вместе». Не сказал: «Мы посоветуемся с Аней». Сказал «Аня справится» — как говорят «стиральная машина справится», «мультиварка справится».
Я не вышла из кухни. Дослушала, стоя у плиты.
— Ну я понимаю, что сложно. Но у Ани нет детей, у неё больше времени.
У меня нет детей. Поэтому моё время — не совсем моё. Или так это работает.
Вечером я не сказала ничего. Серёжа поел, поблагодарил, ушёл смотреть сериал. Я помыла посуду. Потом ещё раз протёрла плиту — хотя она и так была чистая. Потом просто стояла у окна.
Двор был тёмный. Горел один фонарь.
На следующий день поехала в больницу. Нина Петровна была в хорошем настроении — порозовела, попросила принести домашнее печенье.
— Ты ведь понимаешь, — сказала она, пока я разворачивала термос, — у Лены своя семья, дети. Ей сложно приехать. А ты рядом.
Я разлила борщ. Поставила тарелку.
— И потом, — добавила Нина Петровна, — Ленка всегда такая была. Ранимая. Ей тяжело — больницы, всё это. А ты крепкая.
Я посмотрела на неё.
Она смотрела в тарелку. Ела борщ, аккуратно, маленькими ложками. За окном был серый октябрь.
Крепкая.
Я думала об этом слове всю дорогу обратно. В автобусе, пока за окном тянулись панельки. На остановке, пока ждала маршрутку под мелким дождём. Крепкая — это когда тебя не нужно жалеть. Крепкая — это когда можно нагрузить. Крепкая — это удобно.
Лена ранимая. Лене сложно.
Я крепкая. Мне — нет.
Может, я сама виновата. Семь лет не жаловалась, не говорила «мне тяжело», улыбалась. Создала иллюзию, что мне всё нипочём. Приехать? Конечно. Договориться с врачом? Не вопрос. Перенести работу, отменить планы, встать в шесть утра ради маршрутки? Справится.
Только тогда, на остановке, мокрая и замёрзшая, я поняла: «дочка» — это было не про меня. Никогда не было.
Это было красивое слово. Для красивых моментов.
Нину Петровну выписали в ноябре.
Серёжа привёз её на такси. Я подготовила комнату — постелила чистое, поставила прикроватный столик, купила специальные поручни в ванную. Потратила полдня, нашла в интернете, заказала, установила.
Нина Петровна осмотрела комнату.
— Хорошо, — сказала она. — Только окно лучше бы зашторить. Сквозит.
Я задёрнула штору.
Первые две недели шли ровно. Я готовила отдельно — ей нельзя было жирное, острое, солёное. Возила на процедуры три раза в неделю. Следила за таблетками — их было семь штук, в разное время, некоторые нельзя запивать молоком.
Серёжа уходил в восемь. Возвращался в семь. Ужинал, спрашивал: «Как мама?»
Я отвечала: нормально.
В конце ноября позвонила Лена.
Я случайно взяла трубку — думала, это мой телефон звонит, наш с Серёжей лежали рядом на столе. Голос был незнакомый, быстрый:
— Серёж, ну как она там? Серёж?
Я сказала: это Аня.
Пауза.
— А, Аня. Привет. Ну как мама?
— Нормально. Поправляется.
— Слушай, я всё думаю приехать. Может, в декабре. Если получится.
За окном шёл снег. Первый в этом году. Мокрый, тяжёлый, сразу таял.
— Если получится, — повторила я.
— Ну ты же понимаешь, у меня дети, работа, муж. Вы с Серёжей молодцы, что взяли её к себе. Правда.
Молодцы.
Из кухни пахло варёной курицей. Я готовила суп — Нина Петровна просила куриный. Без зажарки. С укропом. Только свежим, не сушёным.
На плите булькало. Равномерно, тихо.
Я держала телефон и смотрела на свои руки. Красные от горячей воды. Обручальное кольцо немного сдвинулось — пальцы за последние месяцы похудели.
— Аня, ты там?
— Да, — сказала я. — Я здесь.
Лена сказала ещё что-то — про маму, про здоровье, про то, что надо держаться. Я отвечала. Голос был ровный.
Когда положила трубку, просто стояла.
Суп кипел.
Из комнаты донёсся голос Нины Петровны:
— Аннушка, ты укроп не забудешь? Свежий, я говорила.
Я не забыла.
Я никогда не забывала.
Именно тогда, у плиты, в ноябрьском вечере — я поняла, что больше не могу. Не потому что тяжело. Потому что стало ясно: это не временно. Это навсегда. Пока Нина Петровна жива — я буду Аннушкой с термосом. Лена будет ранимой дочкой издалека. Серёжа будет спрашивать «как мама» и уходить смотреть телевизор.
Схема была выстроена до меня. Без моего согласия.
И никто не считал нужным его спросить.
В декабре я сказала Серёже.
Не кричала. Не плакала. Просто сказала — поздно вечером, когда Нина Петровна уже спала, — что так не могу. Что семь месяцев я была сиделкой, и никто не спросил, хочу ли я. Что Лена живёт своей жизнью, потому что она Лена. А я живу чужой — потому что крепкая.
Серёжа молчал долго.
— Ну а кто, если не ты, — сказал он наконец.
Не со злостью. Спокойно. Как очевидное.
Я ушла в нашу спальню. Закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла.
Лена приехала в январе. На пять дней. Привезла детей, подарки, весёлость. Нина Петровна светилась. Они сидели на кухне, смеялись, смотрели фотографии в телефоне.
Я готовила на шесть человек.
На четвёртый день Лена сказала мне на кухне, пока я мыла посуду:
— Аня, ты вообще молодец. Я бы так не смогла.
Я не ответила.
Она уехала в воскресенье. В понедельник всё вернулось на место. Таблетки, процедуры, куриный суп без зажарки.
В феврале я нашла сиделку. Сама. Через агентство. Договорилась об оплате — часть платила я из своих, часть дала Лена, когда я ей позвонила и сказала прямо: либо деньги, либо ты сама приедешь.
Лена дала деньги.
Нина Петровна обиделась. Сказала, что чужой человек в доме — это не то. Что Аннушка бросает её.
Серёжа молчал.
Я перестала приходить каждый день. Стала через день. Потом — по необходимости.
Сиделка оказалась хорошей женщиной — спокойной, терпеливой. Нина Петровна поначалу дулась, потом привыкла.
Мы с Серёжей до сих пор вместе. Не знаю, правильно ли это. Иногда думаю — нет.
Но борщ я больше не вожу.
И на «Аннушка» — не оборачиваюсь.
Она поступила правильно или всё-таки перегнула — взять деньги с Лены и нанять чужого человека вместо того чтобы просто поговорить?
